Книга Поймать мотылька, страница 68 – Катерина Черенёва

Выходные превратились в безвременье. Суббота и воскресенье слились в один длинный, серый вдох, который я никак не могла выдохнуть. Я не выходила из квартиры. Не отвечала на звонки мамы. Я почти не ела. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась собрать воедино осколки себя. Но они были слишком острыми, и я только резалась об них снова и снова.

Унижение, оставленное Глебом, было физической болью — тупой, ноющей, поселившейся где-то под рёбрами. Но молчание Обсидиана было пыткой для души. Он бросил меня в самый страшный момент, оставив одну наедине с предательством, которое я совершила. Его тишина была вердиктом. Я больше не была его проектом, его Мотыльком. Я была браком. Отходами производства. И от этого осознания хотелось выть.

В воскресенье вечером, глядя на своё бледное, осунувшееся лицо в зеркале, я поняла, что у меня есть только один путь — выживание. Я не могла уволиться. Мне некуда было идти, не на что было жить. Значит, я должна была вернуться в офис. Вернуться в его логово.

И я приняла решение. Если он хочет видеть во мне функцию, он её получит. Идеальную, бесперебойную, безэмоциональную функцию. Я стану невидимкой. Призраком в приёмной. Я буду выполнять свою работу с безупречной точностью, не поднимая глаз, не издавая лишних звуков, не существуя как личность. Я выстрою вокруг себя стену из профессионализма — такую высокую и холодную, чтобы он больше никогда не смог до меня дотронуться. Ни своей яростью, ни своим презрением. Это был мой единственный способ сохранить то немногое, что от меня осталось.

В понедельник я вошла в офис другим человеком. Я надела самое строгое платье, собрала волосы в тугой пучок, нанесла минимум косметики, чтобы скрыть синяки под глазами. Я не улыбалась, не здоровалась с коллегами в лифте. Я просто прошла на своё место, включила компьютер и погрузилась в работу.

Когда он пришёл, я встала, как того требовал протокол.

— Доброе утро, Глеб Андреевич. Ваше расписание на сегодня и утренний кофе, — мой голос был ровным, механическим, лишённым всякой интонации. Я поставила на его стол чашку и папку, не задерживая на нём взгляда ни на долю секунды, и вернулась на своё место.

День прошёл в этой новой, замороженной реальности. Я отвечала на звонки, печатала документы, выполняла его поручения с эффективностью робота. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, буравящий спину. Он наблюдал. Я знала, что он ждёт срыва, слёз, ошибки. Но я не давала ему этого удовлетворения. Я была идеальной. Безупречной. Пустой.

Так прошла неделя. Неделя ледяной, звенящей тишины, нарушаемой лишь стуком клавиатур. Мы почти не разговаривали. Он отдавал приказы по внутренней связи или через мессенджер. Я отвечала на них выполненными задачами. Обсидиан так и не написал. Я перестала проверять форум. Моя двойная жизнь закончилась, оставив после себя выжженную пустыню.

Всё рухнуло в следующий понедельник.

Я снова задержалась, чтобы подготовить документы к его утренней встрече. Все уже ушли. Офис погрузился в вечерний полумрак. Я была так поглощена работой, что не услышала, как он вышел из кабинета. Я почувствовала его, лишь когда он остановился прямо за моей спиной. Я замерла, вцепившись в мышку.

— Хватит, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь.