Книга Бесит в тебе, страница 16 – Ана Сакру

Скрещиваем взгляды. Его рот пренебрежительно кривится, улетая уголками вниз.

— А то что?

— Ничего. Не надо ее трогать просто.

— Ну вот если "ничего", то и не лезь, — несильно толкает меня в грудь и стремительно делает шаг в сторону. Зассал значит все-таки, — Или запал на монашку нашу? — брезгливо.

— Не неси бред, — от такого предположения я невольно смеюсь, — Всего лишь не верю, что ты запал, — выделяю "ты" голосом.

— А это уже, Чижов, как мы выяснили, не твое дело, — бычит Марк, что не выглядит очень грозно, так как при этом он одновременно пятится к выходу.

Ну конечно, со своими дружками или папиной охраной он обычно посмелее.

— Зачем она тебе? Поспорил что ли? — я делаю шаг к Линчуку, снова сокращая расстояние.

— Бл…вот прие… Нет! Просто не лезь. Я же твоих девок не трогаю, не отговариваю с тобой спать, — растирает лоб раздраженно.

— Шуйская не девка, она улетевшая дурочка, которая, если что, и топиться может с горя пойти. Поэтому, Линь, прекращай! Или я всем скажу, что ты к ней таскаешься, — решаю надавить.

Взгляд Марка мгновенно застывает, лицо слегка сереет, губы приоткрываются, а затем он вдруг расплывается в агрессивной улыбке.

— Да и пофигу, Чиж, говори! Мне так даже лучше будет. Быстрее…

— Быстрее? Ты о чем? — щурюсь.

— Так, голубки, хорош миловаться! Марш в зал! Развели тут обжималки по туалетам! — внезапно орет тренер, распахивая настежь дверь предбанника.

Мы с Марком переглядываемся, моментально замолкая. Трусцой бежим на выход — с Борисовым лучше не шутить. Тот хлопает в ладоши, поторапливая, пока конвоирует нас к остальным.

Первые минуты тренировки даются мне тяжело, так как сложно переключиться — разговор с Марком никак не идет из головы. И я, честно сказать, слегка запутался, зря я за блаженную Шуйскую переживаю или нет.

— Так, это четыреста, — кладу только что слепленный пельмень на разделочную доску, посыпанную мукой, и смахиваю со лба выпавший из не тугой косы локон тыльной стороной ладони, так как просто сдуть не получается, а добавлять белого на итак уже запыленное лицо не хочется.

— Ага, убираю, — Тонька подхватывает пельмени и уносит на балкон замерзать, — Как думаешь, сколько еще будет? — кричит оттуда.

Кошусь на фарш в тазике.

— Штук двести! — отзываюсь.

— К двенадцати то управимся?

— Должны, — пожимаю плечами, принимаясь лепить дальше.

Сегодня бабе Доме из прихода батюшка передал четыре килограмма оленины, и мы с Тонькой голову сломали что с ней делать. В итоге половину закрутили в тушенку, а из оставшегося мяса решили пельменей налепить. Пришлось еще бегать свинину докупать, так как сама по себе оленина и для пельменей, и для вставной челюсти бабы Домы жесткая.

И вот уже одиннадцатый час, Домна Маркеловна давно спит, а мы все лепим, белые от муки. Но и я, и Тонька привычные. У нас в общине это целый ритуал был — лепка пельменей на зиму.

Как первые морозы устоятся, чтобы на улице можно было мешки с пельменями хранить, так мужики шли на охоту за кабаном или сохатым, а во дворах рубили свиней.

Мы же, девчонками, с женщинами постарше потом ночь напролет лепили. Всей деревней в большой трапезной при церкви. Песни пели, чай пили, смеялись много. И засиживались, бывало, до рассвета.

Устаешь конечно, пальцы потом целый день дрожат — не слушаются, спина затекает, глаза слипаются от недосыпа. Зато один раз вот так потрудишься и после легко — нужны тебе пельмени, пошел — взял из мешка сколько надо и горя не знаешь до самого великого поста.