Книга Тебя одну, страница 92 – Елена Тодорова

А теперь…

Он не просто рядом. Он целует меня на виду у всех. Без тени стеснения и каких-либо сомнений.

Это переворачивает все мои представления о нем.

Сложно поверить. Еще сложнее понять. Но, хоть Фильфиневич и отрицал подобное на словах, держится он так, словно мы на равных. Словно я… его осознанный выбор.

Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.

— Че такая бледная? — выдергивает меня из раздумий Дима.

Говорит, как всегда, так, будто ему лень произносить слова, но вот в глазах бескомпромиссно читается напористое стремление проникнуть в самую глубину моего сознания. Внимательный и цепкий, его взгляд буквально каждую мою черту сканирует, явно не желая упустить ни единой детали.

— Раньше ты видел во мне исключительно служанку, словно я ею родилась и ею умру, — предъявляю я, стараясь звучать рассудительно.

Из-за того, что Фильфиневич продолжает скрупулезно инспектировать мое лицо, начинает казаться, будто стены трясущейся на подъеме кабины сжимаются.

Делаю шаг назад, чтобы прислониться к холодному металлу спиной.

Господи…

Разве мое тело может стать противоборствующей силой? И я это понимаю. Но все равно сражаюсь, как привыкла — до последнего.

Люцифер зеркалит.

Разница лишь в том, что он, в отличие от напряженной меня, привалившись к стенке лифта, выражает ту же скуку. Эту демонстративную надменную скуку, которая так меня бесит.

— Неправда, — отмахивается небрежно, всем своим видом показывая, что эта тема не стоит ни минуты его времени.

— Правда, — настаиваю я.

Фильфиневич молчит. Прикусив уголок губ, самую малость щурит глаза и молчит.

Что транслирует взглядом — понять еще труднее теперь. Но внутри меня возникает ощущение, что его самообладание начинает потрескивать, как лед над бурной рекой.

— Ты не можешь знать, что я видел в тебе, — раскладывает по четким слогам после короткой, но ощутимой паузы. Голос звучит тверже, а взгляд цепляется крепче. — Что показывал, да. А что видел и чувствовал — нет.

Меня передергивает. Сердце бьется в горле. По телу рассыпаются искры.

— И в чем смысл? Жить и не быть настоящим?

Люцифер с места не двигается, но вербально атакует незамедлительно.

— А ты типа была когда-то настоящей?

Пошел он к черту!

Игнорирую.

Вместо того, чтобы обсуждать свою фальшь, подчеркиваю низость его поведения:

— Помню, как ты стремался, что кто-то догадается о наших внештатных отношениях. И как потом изводил меня своей больной ревностью.

— Было. Не отрицаю. Эго болело.

Это не то, что я ожидала услышать. Но я и так в таком раздрае, что удивляться некогда.

— Ты так боялся признать, что я тебе нравлюсь. Только и делал, что меня оскорблял, — голос хрустит, словно ломающаяся ветка, и, в конце концов, срывается. Набирая в легкие воздух, отскакиваю от стены и устремляюсь вперед, словно собираюсь кинуться на Фильфиневича с кулаками. — Служанка, зверушка, шлюха… — перечисляю то, что удается вспомнить. Глаза Димы темнеют, взгляд тяжелеет, но прерывать он меня не пытается. — Сейчас еще хуже обо мне думаешь, из борделя ведь забрал! — распаляюсь пуще прежнего. — Но зачем-то целуешь на публике. И продолжаешь отрыгивать свои навязчивые мысли о свадьбе.