Книга Тебя одну, страница 22 – Елена Тодорова

Прежде чем поднимаю взгляд, Ривкерман подходит вплотную и крепко-крепко обнимает.

— А теперь что? Упадем вдвоем на пол и будем ныть, ругая всех недалеких? — поддевает она.

И эта ирония с отсылкой в прошлое лучше любого утешения. Я смеюсь вместо того, чтобы плакать.

Еще одна пружина разжимается.

А остальные…

Вот бы иметь возможность все Рене рассказать.

* * *

— Амелия, — окликает меня Мира со своей обыкновенной беззаботностью и черт знает откуда берущейся веселостью.

Я, в отличие от нее, не в лучшем расположении духа. Ночью снова бабушка снилась. От ее слов и давления, которое она оказывает теперь уже в сторону Люцифера, весь день плохо.

Потряхивает, мутит, бросает в жар.

«Лекарства меня не спасут. Перестань тратить деньги. Спасай себя!»

Эти фразы зависли в мозгу. Ни о чем другом думать не могу.

Но, закончив украшать обернутую вокруг головы косу цветами, я все же обращаю взгляд на Миру.

— Чего тебе? — толкаю не самым любезным образом.

— Тебя Петр Алексеевич вызывает, — сообщает рыжая вертихвостка, будто это какое-то пустяковое событие. — К себе, — прибавив это, как дурочка смеется.

— О-ля-ля, — поддерживает волну стеба жрица Фрида.

— Не продержался и месяца, — добивает глупышка Аврора.

Я молча выхожу из гримерки.

Сегодня я посвящаю выступление нашей пятой жизни с Люцифером, той, что разворачивалась во времена казачества. На мне белое боди с традиционной вышивкой и красная тяжелая юбка в пол. Отстегнув последнюю, я собираюсь демонстрировать высокие бордовые сапоги и, конечно же, свои длинные ноги. Больше обнаженки не планируется. Суть в ином. Я отражаю самую большую потерю, которую только может пережить женщина — потерю дома, свободы, чести, любви, ребенка. Это крик души, разорванной между прошлым и настоящим.

Но Петр Алексеевич, конечно же, видит другое.

Едва я появляюсь в кабинете, в его глазах вспыхивает знакомый алчный блеск. Он себя отлично контролирует. Почти сразу же возвращает нейтральное выражение лица. Но я все равно напрягаюсь. И очень сильно. Сердце, улавливая опасность, заходится в панике.

— Присаживайся, — приглашает, указывая на стоящее перед его столом кресло.

Мне это делать совсем не влегкую. Охотно бы осталась у двери.

Но я ведь не желаю обострять отношения с руководством. Сажусь.

— Ну что скажешь, малыш? Как оно — быть в центре внимания? — интересуется с улыбкой, которая кажется столь же фальшивой, как и весь он. Не только его лицо на дорогую маску похоже, даже его зубы слишком ровные, чересчур белые — попросту неестественные, словно он не человек, а восковая фигура. — Ты вообще в курсе, что в дни твоих смен у нас такой аншлаг, что часть людей остается на улице? Поделись, что по этому поводу чувствуешь?

Я морщусь, прежде чем соображаю, что это неприемлемо. Быстро беру себя в руки. Но отвечать не спешу. Затягиваю.

Петр Алексеевич ведь так странно себя ведет… Будто папочка на утреннике.

Все это более чем мерзко.

Лучше бы и дальше прикидывался, что я вещь.

— Я просто делаю свою работу, — использую самую банальную фразу, которую только могу выудить из своего арсенала.

Стараясь не ерзать под чертовым взглядом, которым он, как клещ, вцепился в мое лицо, держу спину исключительно ровно.

— Амелия… Ты ведь девочка взрослая, — проговаривает Петр Алексеевич, резко меняя тон. Теперь он холодный и жесткий, без каких-либо прикрытий в виде ложной доброты и отвратительной сладости. — Все, что происходит в этом клубе, напрямую зависит от меня. Я даю людям площадку. А без нее, сама понимаешь… Твои танцы вновь превратятся в бесплатное хобби.