Книга Тебя одну, страница 136 – Елена Тодорова

В потоках дождя она словно стала частью природы. Раскинув руки, вращалась в облепившем тело платье. Капли стекали по ее щекам, губам, шее, а она смеялась, не переставая кружиться. Босые ноги оставляли на промокшей земле отпечатки, а волосы спутывались, но ей все это было по кайфу.

Я же смотрел и не мог не упиваться этим зрелищем.

Подошел ближе, поймал за талию, прижал к себе и поцеловал. Жадно. Горячо. С сердечной дрожью. Как она теперь говорила, лепя в каждое признание — насквозь. Насквозь, вашу мать. Я целовал, пока мир не растворился в звуках капель, бьющих по листве, по плечам, по раскаленной коже.

В глазах потемнело. В венах вскипел жар. По мышцам полетел ток.

И мы рухнули в траву, не заботясь ни о чем.

Я вошел в Фиалку под раскаты грома, точно, как это уже случалось когда-то. Только теперь между нами не было зверства. Лишь исключительный трепет. Тягучий и чувственный.

Я глушил ее стоны. Она забирала каждый мой выдох.

Дождь шелестел, давая какие-то подсказки. Оседал прохладными каплями на коже. Проникал в каждый изгиб тела. И еще глубже.

— Дима… Дима… — шептала мое имя Лия.

Я медленно двигался и срывал с ее губ тихие всхлипы удовольствия.

А когда она судорожно сжалась, выгибаясь подо мной в свете очередных всполохов молний, я понял, что очень люблю дождь.

— Я потеряла перед тобой все защиты. Не могу врать, — это она мне тоже вчера сказала. Уже в доме, после душа, когда собирались ложиться спать. — Признавайся, опоил меня сывороткой правды? Хочется тебе все рассказывать! Рот не затыкается!

Я ухмыльнулся, еще не подозревая, что меня ждет. Смесь приятной усталости, бесконечной искренности и какой-то новой, непривычно сильной нежности вызывала желание даже рассмеяться.

— Опоил, конечно. С источником тебя знакомить не нужно.

Лия похихикала со мной за компанию, но как-то отрешенно, будто мыслями в себе была. А потом… Потом она выдала то, что лишило меня, на хрен, дара речи, дыхания, жизни.

— Я из-за обиды тебе солгала. Не было у меня никого, Дим. Кроме тебя, никого не было.

Где-то внутри меня что-то оборвалось.

Нет, не так.

Что-то вспыхнуло и тут же разлетелось на осколки.

Я смотрел на Лию, но не видел ее. Видел свои бьющиеся в припадке мысли. Видел всю злость, всю боль, всю ревность, которыми сам себя убивал. Видел, как с этим признанием рушится что-то важное.

Но, мать вашу, не между нами. А внутри меня.

Фиалка стояла голая под моим полотенцем, с мокрыми спутанными волосами, с воспаленными после поцелуев губами... И смотрела прямо мне в сердце.

— Повтори, — просипел с нажимом.

Она моргнула. Как-то замешкалась. Заметно распереживалась. Казалось, даже пожалела о том, что сказала.

— Не было. Никого. Только ты, — сказала тихо, а прозвучало громче грозы, которую мы призывали своей страстью.

Мать вашу… Если бы меня можно было убить до назначенного срока, это бы сработало.

В ту минуту я умирал от любви к ней. Впервые это светлое чувство не подкрепляли ни ярость, ни ненависть, ни ревность, ни боль. Чистая любовь, а я умирал.

Схватил Лию. Вдавил в себя, так сильно, что не отличить, где я, а где она. Надрывно задышал ей в волосы, в висок, в губы, рискуя тем самым задушить. Трогал ее. Блядь, как дурной ее гладил.

А потом…

Мои ноги будто подрубило. И я упал перед ней на колени.