Книга На цепи, страница 42 – Анна Жнец

Этому его учили в питомнике? Этими ущербными мыслями с самого детства забивали голову?

— Ты не вещь!

Слова невольника резали как ножом. Впервые в жизни я так остро ощущала гниль и убогость нашего мира. Впервые в жизни мне захотелось его изменить. Не должен один человек иметь безграничную власть над другим. Нельзя с такой беспощадной жестокостью ломать чужую волю.

— Не наказывай его, — глухо попросил Флой. Он все еще прижимался лбом к стене и зажмуривал глаза с такой силой, что его красивое лицо превращалось в нагромождение вздувшихся, напряженных, подрагивающих мышц.

— Накажи меня, госпожа, — хрипло взмолился Наилон. — Поколоти палками, исхлестай плетью, иссеки кнутом. Только оставь у себя. Не возвращай в купальню. Не продавай кому-то другому.

С каждым его словом на мою плоть будто со свистом опускались тяжелые кожаные ремни, вспарывая ее до мяса, до самой души, и я чувствовала, как вся истекаю кровью и, омытая этой исцеляющей кровью, меняюсь до неузнаваемости.

— Не накажу, — шепнула я, ощущая себя другим человеком, не той Асаф, какой была еще пять минут назад. — Я сделаю кое-что другое.

— Не понимаю, зачем надо было идти на воровство, — покачала я головой.

Втроем мы разместились в самой дальней части дома, куда никто не захаживал — в маленькой гостиной с красочными гобеленами и высокими книжными шкафами. Выполняя мое распоряжение, Чайни принесла нам чай и сладости и с недовольным видом оставила все это на столе. Чай был настоящий. Его листья набухали и раскрывались внутри пузатого заварника, залитые горячей водой, а не теплым соком кактуса-хаято. Улавливая этот волшебный аромат, Наилон жадно раздувал ноздри. Его ошеломленный взгляд метался от глиняного чайника к тарелке с горкой медовых шариков, политых сиропом.

— Сказала ведь, что мне не нужен постельный раб.

Я безотчетно взглянула на Флоя, и лицо защипало от прилившего румянца.

Нужен. Мужчина в постели. Но не раб. И не этот зеленоглазый страдалец, привыкший унижаться.

— Простите, госпожа, — Наилон покаянно опустил голову, но продолжал коситься на вожделенные лакомства из-под завесы волос. Его кадык дергался. Невольник то и дело сглатывал слюну, но прикоснуться к угощению не смел — не верил, что все эти кулинарные изыски и для него тоже.

— Не надо извинений. Я не сержусь на тебя. Просто объясни свой поступок.

— Вы так великодушны, госпожа. Так добры. Вы самая лучшая хозяйка на свете!

В какой-то момент мне показалось, что он сейчас рухнет на колени и примется целовать мои руки. Я отчетливо видела на его лице этот порыв, но, к счастью, Наилон сдержался.

— Я красив, — выплюнул он с досадой и отвращением, словно ладная фигура и точеное лицо с выразительными чертами были не достоинством, а проклятием. — Женщины хотят меня. С восемнадцати лет, как только возраст позволил, мое тело разрывают на части. Это началось еще в питомнике. Наставницы приходили ко мне по ночам в общую спальню. Другие рабы отворачивались, притворялись спящими, пока меня… Они называли это дополнительными уроками.

Флой на соседнем диванчике поджал губы. Я разлила по чашкам чай и протянула одну Наилону. Несколько секунд тот смотрел на белый дымок, таящий в воздухе, на тонкие стенки из фарфора, расписанные узорами, затем с благоговением принял от меня этот дар.