Книга Измена. Вкус запретного тела, страница 34 – Мира Линч

Он снова поцеловал меня. И я забыла, зачем приехала, что нужно делать замеры, что где-то там, в городе, меня ждут работа, дочка, проблемы.

Всё исчезло.

Остались только его губы, его руки, его слова, которые эхом отдавались в грудной клетке: «Я люблю тебя».

Я не знала, люблю ли в ответ. Но знала: я хочу узнать.

А это — уже половина пути.

Вернулись в город затемно. Он вёз, я сидела рядом, положив голову ему на плечо. В машине играл джаз — тот самый, со школы. Я напевала.

— Хочешь, останься сегодня? — спросил он.

— Лиза у Лены. Адвокат сказала, что завтра выходной. Могу.

— Останься.

— С одним условием.

— С каким?

— Ты готовишь завтрак.

— Я всегда готовлю завтрак.

— В прошлый раз был омлет. Хочу что-то новое.

Он улыбнулся — широко, по-настоящему, впервые за всё время нашего знакомства. Улыбка изменила его лицо, сделав почти мальчишеским.

— Блинчики.

— С чем?

— С сюрпризом.

— Я не люблю сюрпризы.

— Этот понравится.

Я не стала спорить.

Ночью, в его постели, мы занимались любовью медленно. Без надрыва, без «возьми меня сильнее». Просто — двигались в такт, смотрели друг другу в глаза, целовали пальцы, шеи, плечи.

Это был не секс. Это было что-то другое. То, для чего у меня не было названия.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — прошептал он, когда я кончила, тихо, почти беззвучно, просто выдыхая в его губы.

— Я счастлива, — ответила я. И поняла, что это правда.

Впервые за много лет.

Утром я проснулась от запаха блинчиков. Ветров стоял у плиты в фартуке, перевёртывая тесто на сковородке. На столе уже стояли тарелки, сироп, свежие ягоды.

— Ты смотрел, как я сплю? — спросила я, кутаясь в одеяло.

— Нет. Я молился.

— Кому?

— Тем силам, которые послали мне тебя.

Я рассмеялась. Села за стол. Он поставил передо мной тарелку с горкой блинчиков, политых сиропом. Сверху — клубника и взбитые сливки.

— Сюрприз внутри, — сказал он.

Я откусила. Шоколад. Растопленный, горячий, сладкий.

— Ты знаешь, что я люблю шоколад?

— Я знаю о тебе всё, Анна Громова. — Он сел напротив. — Ты не любишь кофе без корицы, спишь на правом боку, говоришь во сне по-английски, ненавидишь, когда кто-то трогает твои чертежи без разрешения, и называешь меня «Саша», только когда хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

— Я же не называла тебя Саша сейчас.

— Сейчас — нет. Но я поцелую тебя в любом случае.

Он перегнулся через стол и поцеловал — сладко, с привкусом шоколада и свежего кофе.

Я закрыла глаза.

И подумала: может, не так страшно падать, если знаешь, что кто-то поймает.

Три недели счастья. Целых двадцать один день, когда я просыпалась с улыбкой, даже если будильник выл в шесть утра. Двадцать один день, когда Ветров присылал мне фото своего утреннего кофе с подписью «Этот вкус напоминает мне о тебе». Когда мы встречались на участке по вечерам, бродили по лесу, пили вино из термоса, строили планы. Когда Лиза начала спрашивать «а когда мы поедем к дяде Саше в гости?».

Я врала себе, что это может продолжаться вечно.

Врала — потому что знала: у всего есть срок годности. У молока, у таблеток, у мужчин, которые говорят «я люблю тебя» после трёх недель знакомства.

Правда пришла в среду, в обеденный перерыв. Я сидела в офисе, листала ленту, жевала безвкусный салат из пластикового контейнера, когда увидела пост Виктории.