Книга Научи меня плохому, страница 152 – Анель Ромазова

Не очень обнадёживающий прогноз. Сознание парализовало. На глазах вскипают слёзы, но растряхиваю веками влагу, не позволяя ей пролиться.

Макар должен был увидеть и прочесть. Ему предназначалось.

Ошибка моя. Я недоглядела, кому в личку отправляю сообщение. Но немудрено промахнуться, когда поехавший с катушек Лекс бомбардировал дебильными писульками. Расцениваю свой вероломный прокол, как знак свыше. Не про Резника, а про точки в конце всех предложений Орловского.

Накопилось. Бунтую.

— Это нелепая случайность. Посылала не тебе и ошиблась. Это для меня очень личное и не должно было попасть не в те руки, — Попросить Орловского удалить и забыть, что он видел.

Верила бы я в невозможное. Определённо так и поступила.

И я не верю в чудеса и метаморфозы, превратившие вычурно — пошлого Лекса в набожного интеллигента.

Он пялился на фотки взглядом, я прошу прощения, но простынь на нём тонковатая, чтобы не подметить восставшие и дымящиеся причиндалы. Посему отказали у него только ноги, если это, конечно, правда. В чём я с переменным успехом сомневаюсь.

Его всемогущий отец, давно поднял на уши вышестоящие инстанции. Больница самая рядовая, и фиг бы он здесь лежал.

Но в каждом домике свои гномики. Орловский старший мог и отказаться от ущербного наследника, и это тоже, по моему мнению, бред. Лекс дееспособен как продолжатель рода.

— В какие нахер не те?! Совсем офонарела, пау… Василиса, — срывается в голосе. Жмёт кулаки до треска, натягивая на костяшках кожу.

— Орловский, у меня есть своя личная жизнь и пространство. С тобой оно не пересекается, чему удивляться, — обороняюсь, впитав прилив смелости.

Нисходит на меня как благодать. Я ведь выше всего этого. Выше его.

— Ты, блядь, откуда перья нащипала, чтобы мне это предъявлять? Кому фотки предназначались, если не мне? — напирает, как будто выкупил абонемент на допросы подобного толка.

Меня паршивенько так подколачивает над пропастью резвящихся эмоций. Сострадание лопается, будто надутый пузырь липкой жвачки. Даже приблизительно не теплится и не возникает стремление себя притушить. Даже не заостряюсь, что у Орловского в перспективе развлечения ограничены. Как и он сам.

Что из того, если он на фотографии мои "помечтает". А вот жалко. Не для него я их бережно хранила. И посылала не ему с порхающими в животе бабочками и сердцем стучащим.

Глупость стопроцентная, что меня раздирает, словно рассматривая меня, он тело моё осквернил, а оно храм. Закрыто для посещения всех, кроме избранных. Орловский не прошёл по критериям отбора.

У него лапы грязные и жестокие. У него взгляд масляный и непритягательный. Он бесит меня, пропагандируя вседозволенность.

— Орловский, ты думаешь, моё айкью в области пятидесяти колеблется? Ты поступил со мной погано, я до конца своих дней помнить буду. И под страхом смерти не вляпаюсь снова. Не испытывай мою доброту и не требуй ответов, которые не заслужил. Я уже высказалась, что меня от тебя тошнит, вот и вникай, чего мне стоит тебя проведывать, — без энтузиазма разжёвываю.

— О-о-о, писец, какая трагедия. Не задолбало устраивать шум из-за херни? Все лишаются девственности и лишаются по-разному. Мне и кайфа не было тебя рвать, но что-то не возмущаюсь и продолжаю тебя добиваться, — выплёвывает ни больше ни меньше со снисхождением.