Книга Научи меня плохому, страница 153 – Анель Ромазова

Якобы оказал мне честь. Якобы я обязана носиться как дурак с писаной торбой и возноситься, и трубить на каждом шагу: Вы слышали? На меня позарился сам Орловский. Я ему за это буду ноги мыть и после воду пить.

Подумаешь, не катастрофа же, что первый раз обернулся кошмаром. Что я потеряла сознание. Что он со мной обращался после как с недостойной оборванкой, ринувшейся к нему в постель, а потом ни с того ни с сего решившей поиграть в недотрогу.

Но было с точностью наоборот.

— Ты не получил удовольствия, потому что евнух. А я, потому что это было насилие. Ты не лишил меня девственности. И моим первым тебе никогда не стать. Никаким не стать, Лекс, — из горла вырывается смешок.

Какого фига я ему объясняю?

Может это сон? Ужасный. Долгий. Сон.

Не Лекса нужно проверять на чувствительность, потыкав иголкой, а меня. И час от часу, как говорится: не легче.

Орловский багровеет, затем мрачнеет. В лице становится серо-буро-малиновый. Садится под прямым углом, хотя до этого возлежал на подушках.

— Евнух? Ты, блядь, не охуела ли? Сама же скулила что больно, потом вообще отключилась. Я по — твоему извращуга трахать тёлку без сознания? Я тебя пожалел и не стал продолжать. Где благодарность, паучиха. Ты мне должна! Поняла! Должна этот секс, так что не отвертишься, — свирепеет Орловский.

Не стал ты — как же. Пожалел — ага.

— Сволочь! Подонок ты, Лекс и сволочь! Всё это время я себя неполноценной чувствовала, униженной, разбитой. Ненавижу тебя и враньё твоё. Хотел за мой счёт самооценку себе поднять, но знай ты снаружи раздутый, а внутри комок вонючей слизи. И девушки у тебя больше раза не задерживаются, потому что ты никчёмный. Смирись и живи с этим, — крикнув ненормально громко, оставаться не намерена.

Плюнуть и растереть. Не имеет смысла биться лбом о стену, когда это стена из картона. Каким Орловский был самовлюблённым придурком, таким он и останется. Не мне менять его принципы и не мне за них отдуваться.

Пошёл он!

Разворот у меня гордый и короткий. Сердце только тревожно ухает, отбивая чечётку, катится в пятки.

Железная кровать скрипит за моей спиной, но я, не оборачиваясь, хватаюсь за ручку.

Лекс настигает меня в один прыжок. Он баскетболист, и ноги у него длинные, а ещё мерзавец притворялся, либо же…

Животворящая злоба творит чудеса и сращивает сломанные позвоночники волшебной силой мотивации.

— Сучка деловая, сказал: будешь моей, значит, будешь. Пробник получился херовый, но теперь на свои слёзы не надейся. И целку возьму, и тебя, никому на хуй не достанется. Свет клином на тебе сошёлся и меня это порядком достало. Трахну и не вспомню больше, паучиха, блядь! Важная, да? Только не того обламываешь, — шипит как одержимый, накручивая мою косу на кулак.

Рот он мне зажал, пихая в стенку. Ручищами сдавил до боли и ломая грудную клетку. Вырываюсь я, конечно, яростно. Царапаю запястья Орловского до кровищи, но он же глыба и превосходит меня массой тела. Дурной совсем, как бес в него вселился и совладать априори пустышка.

Мычу. Мотаю головой, порываясь затылком долбануть ему в нос и раскрошить не единожды сломанную перегородку, но очутившись на кровати, наполняюсь неподдельным страхом. Ничего не вижу, кроме чёрных пятен. Очки слетели на пол, а из беспомощности помощник никакущий.