Книга Научи меня плохому, страница 102 – Анель Ромазова

— Ты НЕ свободен. Этого достаточно, чтобы…

Накрываю ладонью рот, оглаживая больши́м пальцем контур надутых в печальке губ. Всё как обычно у нас. Остаётся терпеть. Стиснуть зубы. Напрячь кулаки. Договориться с организмом, что за терпение нам воздастся масштабно.

— Тебя по паспорту Василиса зовут, но мне это не мешает называть тебя Ромашкой, принцессой и… хз, как ещё в голову взбредёт. С моим штампом примерно так же. Есть и есть, если не заглядывать на страницу, я свободен, как в поле ветер. О Владе мы говорить не будем. Она в прошлом и там останется. Проехали, маленькая, забыли, — разжёвываю поступательно, обходясь без оскорблений бывшей.

Какая бы она не была, но я с ней жил. Чувства были, поэтому… не стоит своё отношение на застывшую и переваривающую Васю вываливать, как кусок засохшего дерьма. Нам бы свежее разгрести без последствий.

— Серьёзно?! — колет меня взглядом вопросительно, затем подключает возмутительное восклицание, — Я, по-твоему, гусеница глупая, не понимаю, что пока мы не переспим, будешь вешать лапшу на уши и… Это невозможно! Я в шоке. Я представить не могла, что столкнусь с таким, как ты, — охерачив импульсивным выпадом, резво спрыгивает с моих колен.

Забыв на эмоциях, что халат крепится не поясом и рукавами, а всего-то капюшоном на макушке. Жестикулирует в гневе, никак не подобрав слова.

М-мм!

Фантастика!

С голой грудью. Соски прыгают прямо напротив моих довольных и бесстыжих глаз, без всяких приличий пожираю красоту. Она прекрасна и взволнована. Облизываюсь непроизвольно. Ухмылкой хамоватой расписываюсь, также безотчётно.

— Подлец! Я даже разговаривать с тобой не буду. Я ухожу, — опомнившись, запахивает халат. Ну и жилы мои наматывает на свою хрупкую кисть.

Жаль.

— Не угадала. Я не отпускаю, — с нажимом долблю. Нутро разносит реактивом. Тело, как выпрямленной после пресса пружиной подкидывает.

Не обнимать Ромашку пусть и через сопротивление — это что-то невыполнимое. За талию цапаю и над собой поднимаю. Ей ничего не остаётся, кроме как вдавить ладошки мне в плечи. Отвешивает хлёсткие шлепки. Доводит до определённого зверства, баламутя мою безбашенную кровь.

Совсем озверел — да. И одичал на вольных хлебах, подзабыв, как это ухаживать и уламывать, не пользуясь силовым преимуществом.

— Ты…

— Я купил тебе охуенное бельё. Выбери, что надеть и свалим отсюда нахрен, — прерываю, влетая носом в полоску шелковистой кожи. Прусь запредельно, когда на язык сладких мурашек пробую. Жажда странная. Подрывает крышу, и черепица сыпется, — Хочешь увидеть звёзды, Ромашка. Хочешь покажу, кто их зажигает, — добиваю хриплым выдохом.

— Нет! Отстань! Прекрати! — верещит, откидывая голову назад, громко вздыхает, почти стонет.

Мне только это и нужно. Таки добился отдачи. Впиваюсь в тонкую шейку губами. По венке голубой курсирую.

Какая, в сущности, разница, что там у кого было, когда линия открытого огня поглощает, разбавляясь струйками нежности. Воспалённый мозг выдаёт белый шум, а за ним, голосу совести не пробиться.

Отбросив мелкие огрехи куда подальше, я осатанел от нежности Ромашки. От её вкуса шоколадно-сливочного, от прикосновений противоречивых, когда ей хочется и колется, и характер не велит отдаться желаниям.

Они у неё есть.

Я, их ощущаю потоками бурлящей лавы между лопатками, куда она вгоняет короткие ноготки. Вздрагиваю не цивильно. Передёргиваюсь всеми мускулами, схлопотав болезненный спазм в яйца. Отдача из паха до икроножных мышц растекается.