Книга Еще одна глупая история любви, страница 167 – Кэтлин Дойл

Потому что мне никогда не требовалась ромкомовская часть наших взаимоотношений.

Я живу ради той части, которая не застывает в янтаре. Ради любви, и боли, и путаницы.

Вместо них я получаю это. Самые сильные эмоции моей жизни упакованы в коммерческий проект. Милые вещи, которые я делал, усилены деталями, которые доводят до обморочного состояния, чтобы вы влюбились в героя картины, используя его в качестве заместителя настоящей любви. Минуты самой большой нежности превращены в щемящие сердце диалоги. Наши слабости упрощены до предсказуемых недостатков героев, которые будут преодолены за сто десять минут.

Часть меня очень сильно обижена этим – тем, что Молли решила сделать с нашей любовной историей. Она ее идеализировала, вместо того чтобы попытаться исправить то, что требовало исправления. Она решила ее продать, вместо того чтобы прожить. Эта часть меня готова кипеть в негодовании, пока фильм не выйдет через три года, а затем написать открытое письмо оскорбленного человека из-за того, что мою боль монетизировали у меня за спиной. Я подам на нее в суд за использование прав на мою жизнь без моего разрешения. Отплачу ей за то, что мне стоила потеря ее.

Но я сделан не так.

В глубине души я думаю, что здесь есть что-то большее, чем амбиции и деньги. Я думаю, что Молли писала этот сценарий, чтобы попробовать залечить раны.

Я знаю в глубине души, что мы любим друг друга так, как я не любил никого и никогда, и я сомневаюсь, что еще когда-либо испытаю такие же чувства.

Наша любовь не была романтической комедией.

Я и не ожидал, что будет.

Я всегда хотел только Молли.

Но что мне делать теперь? Потянуться к ней, чтобы меня снова отвергли? Выслушать еще одну лекцию о том, как я не понимаю, что литература – это фейк?

Как бы мне ни хотелось штурмовать ее дверь и требовать, чтобы она предприняла еще одну попытку, я не могу снова встать на колени.

Я не могу сделать это снова.

Но я надеюсь.

Надеюсь, надеюсь и надеюсь.

— Моллс, в той куче лекарств, которые ты обычно берешь с собой в поездку, случайно нет алеве?^[109] – стонет Элисса.

— Или морфия? – спрашивает Деззи. – Думаю, что мне вполне может потребоваться настоящий морфий.

Я вылезаю из спального мешка, который лежит на полу на чердаке в доме моей матери. По ощущениям, я спала в прессователе мусора, который поработал над моим телом.

— Мы уже официально слишком старые для молодежных вечеринок с ночевкой, да и здоровье уже не то, – говорю я, хромая в направлении ванной.

Когда мы втроем разрабатывали план проведения вечеринки после Рождества с ночевкой в доме моей мамы, мы не подумали, что может случиться с тридцатишестилетним телом после того, как оно поспит на жестком деревянном полу.

— Нам следовало раздобыть надувные матрасы, – заявляет Элисса. – Я думаю, что у меня синяки на бедрах.

— Вообще-то было весело – кричу я в открытую дверь ванной. Это была первая ночь после нашего разрыва с Сетом, когда я о нем не думала, а то ведь он стал у меня навязчивой идеей. – Так, я нашла адвил.

Мы передаем друг другу бутылочку, словно таблетки экстази на буйной веселой вечеринке.

— Я слышу топ-топ маленьких ножек? – кричит снизу моя мама.

— Мы проснулись, – кричу я в ответ.

— Отлично. Я пеку вафли.

Мы отправляемся в кухню, волоча ноги и шаркая ими. Мама стоит в халате с поясом, с принтом в виде пальм и засовывает целые апельсины в соковыжималку стоимостью три тысячи долларов.