Книга Злодей моей мечты, страница 26 – Кира Лин

Я поворачиваю голову и утыкаюсь взглядом в хлипкий деревянный шкаф. Вздыхаю, ёжусь от утреннего холода и подхожу к нему, нехотя открывая дверцу.

И что я вижу?

Кошмар. Холщовые платья. Грубые, тёмные, бесформенные. С высокими горловинами, длинными рукавами и…

Нет. Ну нет!

Я протираю глаза, но ничего не меняется. Всё та же грубая ткань, всё те же криво висящие на вешалках ужасы. Я то ли вздыхаю, то ли стону, но всё же хватаю менее страшное платье из возможных, накидываю его и натягиваю крепкие кожаные ботинки, которые нахожу на нижней полке.

Учитывая, что я иду на работу, а не на бал, остаётся только смириться. А платье из чемодана приберегу до лучших времен.

— Доброе утро… Какое же оно доброе?! Оно может быть добрым ближе к полудню, но не на рассвете, — бормочу себе под нос, завязывая пояс.

Кажется, дом специально построен так, чтобы в нём можно было блуждать вечно. Я успеваю раз десять повернуть не туда, пару раз выйти в какой-то тёмный чулан, наткнуться на огромную напольную вазу и едва не снести её к ехиднам.

Но, в конце концов, нахожу кухню по запаху.

Тёплый, сытный, обволакивающий аромат сливочного масла, свежих булочек и корицы ведёт меня сквозь лабиринт коридоров. Я выхожу из полутёмного прохода и тут же вижу распахнутые двери.

В отличие от мрачного особняка, кухня светлая, пахнущая теплом, живущая своей особенной, уютной жизнью.

Широкий дубовый стол в центре заставлен свежей выпечкой: румяные булочки, круглые караваи, хрустящие корочки хлеба, покрытые лёгкой мучной пылью.

На медной плите шкворчат чугунные сковороды, где яйца зажариваются до аппетитной золотистой корочки. В воздухе смешиваются запахи сливочного масла, ванили и горячего теста.

В углу, у массивного деревянного стола, кухонная служанка быстро и ловко месит тесто, утирая со лба муку, а рядом старый повар-ассистент крошит травы, бормоча себе под нос.

И в центре всего этого царства — она. Полненькая, румяная женщина с пухлыми щеками и хитрыми глазами, в белом переднике, излучающая суровую доброжелательность.

— Садись да ешь, пока не остыло, девочка, — бросает она мне, не глядя, и ловко поддевая лопаткой яйца, выкладывает их на тарелку.

— Доброе утро! — как можно бодрее отзываюсь я и усаживаюсь за стол. — А вы, наверно, Доркас?

— Да, девочка, — кивает женщина.

Я беру кружку с чаем, осторожно дую на поверхность, пока тёплый пар щекочет нос. Чай с мёдом и корицей, терпкий, согревающий. Делаю первый глоток, тянусь за хрустящей булочкой, но не успеваю прожевать и половину, как Доркас уже сверлит меня взглядом.

— Наслышана о тебе, девочка.

Я едва не давлюсь.

— В смысле?

— Хозяйских дел не знаешь, изнеженная барышня, петуха милорда поутру прокляла.

Я вздрагиваю, давлюсь булочкой и жадно запиваю чаем.

— Вы… слышали?!

— Дитя, я слышу всё, что творится в этом доме..

— Я не хотела проклинать вашего петуха… — сжимаюсь и виновато хлопаю ресницами.

— Да-да, конечно, не хотела. Но он тебя поднял с утра пораньше, значит, выполнил свою работу без нареканий.

— А можно его теперь уволить?

Доркас небрежно машет рукой, как будто я несу чепуху, и тут же, словно между делом, произносит:

— Курятник за особняком, дорогу найдёшь.

Курятник?! Да я кур только издалека видала. В поместье батюшки меня не подпускали к грязной работе, для этого у родителей штат прислуги. Но я не дома и выбирать не приходится.