Книга Корона Олимпа, страница 156 – Кейт Ашер

— До этого не дойдет, — поклялась я.

— Хорошо. Я искренне на это надеюсь, потому что мне нужен еще миллион лет, чтобы иметь возможность делать это.

Прежде чем я успела моргнуть, он притянул меня к себе. Его большие, покрытые шрамами от молний руки обрамили мое лицо, пальцы запутались в волосах у основания черепа, большие пальцы коснулись скул.

Его губы врезались в мои. Его поцелуй был всепоглощающим. В нем не было ни нежности, ни сладости. Это было заявление прав. Захват. Словно шторм, который долго сдерживали, наконец прорвался и сжег его изнутри.

Он целовал меня так, будто внутри него лопнула струна, будто сдерживание стоило ему слишком дорого, и теперь он покончил с притворством, что это не причиняло боли.

Я добровольно отдалась этому; я прильнула к нему так, словно от этого зависела моя жизнь — словно его губы были всем, что мне нужно для выживания.

Я чувствовала вкус его дара на своем языке — электрический, вибрирующий. Я чувствовала вкус всех слов, которые он оставил несказанными; весь страх, который он испытал, когда Посейдон утащил меня за ту дюну; всю ярость, когда он увидел мое изломанное тело.

Но под всем этим скрывалась глубокая и всеохватывающая тоска. Та, что разрушает тебя по кусочкам, пока не останется ничего, кроме отчаянной нужды. Та, что растет день за днем, мгновение за мгновением, пока ты либо не сломаешься... либо не начнешь действовать.

Я обнаружила, что и внутри меня была такая же струна, рвущая грудь, жаждущая стать ближе. Мои пальцы вцепились в его кирасу, притягивая его ближе — так, словно я могла просочиться под его кожу, если просто надавлю чуть сильнее.

Я целовала его отчаянно, запрокинув голову, чтобы полностью встретить его — чтобы сказать ему без слов, что я тоже ломаюсь. Что я раскалывалась на части каждый раз, когда он отводил взгляд, трескалась каждый раз, когда он отстранялся и снова возводил эти стены.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, запыхавшиеся и пылающие, наши лбы соприкоснулись, и мы рассмеялись.

Я улыбнулась, кривовато и счастливо. Его улыбка не уступала моей по силе, и это было самое прекрасное, что я когда-либо видела. Моя улыбка превратилась в ухмылку, когда я игриво прошептала:

— Ты так и не сказал мне, почему называешь меня Белладонна.

Он моргнул, и у него вырвался удивленный смешок.

— Ты права, — ответил он. — Я называю тебя Белладонна, потому что, как и этот цветок, ты одновременно разрушительно прекрасна и пугающе смертоносна. Я знал, что ты станешь моей погибелью... и всё же мне было плевать на спасение. Я знал только, что умру, если ты никогда больше меня не поцелуешь.

Нисса

Небо казалось пугающе черным; до рассвета оставались часы.

Эта тьма мучительно напоминала мои кошмары, но сейчас всё происходило наяву. Я подавила дрожь, ползущую по позвоночнику. Я полностью владела телом, а Гера призвала нас на испытание.

Двенадцатое. Последнее.

Тренировочная арена за время нашего отсутствия снова преобразилась. Исчезли неиствующие толпы и стойки с оружием. В центре беговой дорожки не осталось мишеней. Солнце еще не успело коснуться нашей кожи.

Отсутствие оглушительных криков давило на уши почти так же сильно, как единственный ослепительный прожектор, направленный прямо нам в лица. Я стояла в окружении последних выживших чемпионов — моих новых друзей и, если верить Келису, тайных союзников. Аполлон и Архимед замерли слева; Арос и Келис — справа. Каждый по-своему изнывал от нетерпения. Гера вызвала нас час назад и теперь испытывала границы понятия «королевское опоздание».