Книга Добиться недотрогу, страница 74 – Екатерина Мордвинцева

В её голосе не было обиды на Коршунова. Было презрение. И снова — усталость.

Мы снова замолчали. Но теперь тишина была другой. Не враждебной, а… насыщенной. Она открыла крошечную щель в своей броне, и через неё пробился луч её настоящей, не приукрашенной жизни. И этот луч был одиноким и сильным, как луч фонаря в темноте.

— А у вас? — вдруг спросила она, нарушая молчание. — Семья, друзья… Всё это есть?

Вопрос был вызовом. «А ну-ка, богач, покажи, что у тебя там, кроме денег и власти».

— Семья… своеобразная, — ответил я, выбирая слова. — Есть люди, которых я считаю братьями. Есть те, за кого я в ответе. Но это не та семья, о которой, наверное, думаете вы. Это скорее… племя.

Она внимательно слушала, её взгляд стал аналитическим.

— Бизнес-партнёры?

— Что-то вроде того. Но глубже. Мы связаны не только контрактами.

Она кивнула, как будто что-то для себя решив.

— Значит, вы не одиноки. Вам проще.

— Одиночество — это не про отсутствие людей вокруг, — сказал я, глядя прямо на неё. — Это про отсутствие того, кто понимает. Кто чувствует то же, что и ты.

Она замерла. Наши взгляды встретились в полутьме, и на этот раз она не отвела глаз сразу. Она смотрела, будто пытаясь разглядеть что-то в моих словах, в моём лице, что-то помимо клиента, маньяка, богача.

И в этот миг расстояние между нашими ящиками перестало быть метражом. Оно стало чем-то эфемерным, почти исчезнувшим. Мы были просто два человека, застигнутые непогодой в пустом доме, с обнажёнными, неприкрытыми профессиональными масками душами.

Внезапно она содрогнулась от холода и потянула плащ плотнее.

— Боюсь, мы тут замёрзнем, если будем философствовать, — сказала она, и её голос снова приобрёл лёгкую, защитную резкость. Но она уже не была той ледяной статуей.

— Согласен, — я поднялся. — Дам знак прорабу, чтобы приготовил хоть какой-то чай в бытовке.

Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она посмотрела на мою ладонь, колеблясь долю секунды, потом, избегая прикосновения, поднялась сама.

Но когда мы шли обратно под дождь, уже не бежали, а просто шли, плечом к плечу, уворачиваясь от потоков воды, та самая опасная близость, возникшая в пустом доме, не исчезла. Она повисла между нами, как влажный, тяжёлый воздух перед грозой. Тихая, тревожная и неотвратимая.

Настя

Утро после потопа встретило меня неестественно ярким, вымытым солнцем и чувством, похожим на похмелье. Но болела не голова. Болело что-то внутри, смутное и неприятное, как стыд за сказанное лишнее.

Я просидела весь вечер и половину ночи за компьютером, не в силах заснуть. Картинки всплывали перед глазами с навязчивой чёткостью: пустой бетонный короб, рёв дождя, жёлтый круг света от фонаря на полу. И его лицо в этом свете. Не самодовольное, не хищное. Внимательное. Серьёзное.

И мои собственные слова, вырвавшиеся наружу, будто кто-то другой их говорил. «Семьи у меня нет». Зачем я это сказала? Чтобы вызвать жалость? Нет, никогда. Но, может, чтобы… объяснить? Объяснить ему, себе, почему я такая? Колючая, недоверчивая, воинственная?

А его ответ: «Вы построили себя сами. Это достойно уважения». В его голосе не было ни фальши, ни снисхождения. Было признание. Как будто он увидел не жалкую сироту, а… ровню. Воина, вышедшего из других битв.