Книга Добиться недотрогу, страница 37 – Екатерина Мордвинцева

Настя

Громкая, пронзительная, бескомпромиссная трель будильника врезалась в тишину комнаты, как нож в масло. Она была не просто звуком — она была физическим насилием над сознанием. Волна оглушающего, металлического дребезжания прокатилась по барабанным перепонкам, выкорчевала из глубин такого сладкого, такого цепкого сна, где не было ни вокзалов, ни прощаний, ни мужчин с горящими глазами. Сон сопротивлялся, цеплялся когтями, но будильник был безжалостен. Он бил и бил, пока последние обрывки иллюзий не разлетелись прахом.

Я застонала, уткнувшись лицом в подушку, которая ещё хранила тепло и запах сна. Каждая клетка моего тела, каждая косточка в этой «многострадальной тушке», как я мысленно её окрестила, вопила против необходимости движения. Казалось, за ночь меня не выспали, а разобрали на винтики, побили молотком и собрали обратно, скрепив скотчем и тугими узлами напряжения в плечах и шее. С огромным, титаническим усилием, словно выбираясь из трясины, я оторвала щеку от ткани, потом — плечо, потом, с глухим стоном, перекатилась на спину. Глаза упрямо не хотели открываться, слипшись от сна и, возможно, подсушенных за ночь следов вчерашних переживаний.

Плеснувшись с дивана, я поплелась в ванную, волоча за собой одеяло, как саван. Пол был холодным, и этот холод через ступни напоминал о неприглядной реальности. Включила душ, дала воде нагреться, стоя под струями и глядя в стену пустым взглядом. Но вот первые тёплые, а затем и горячие струи коснулись кожи. Это было не просто мытьё. Это было ритуальное очищение, попытка смыть с себя липкую паутину ночных кошмаров и тяжёлой грусти. Вода, «живительная, волшебная влага», как пелось в какой-то старой песне, била по затылку, по плечам, смывая остатки сна, физическую усталость и часть душевной тяжести. Она не могла смыть всё, но давала иллюзию обновления. Я стояла, закрыв глаза, и позволяла воде унести часть беспокойства в сливное отверстие. «Никогда не любила рано вставать, — думала я, намыливая волосы. — А уж вставать ради такого дня…»

Вытеревшись полотенцем, которое пахло чужим, но привычным кондиционером Лики, я надела старый, мягкий халат и, наконец, с некоторым подобием жизни в конечностях, направилась на кухню.

И там меня ждало зрелище, от которого остатки утреннего ступора испарились, сменившись жгучей, несправедливой завистью.

На кухне, залитой мягким утренним светом, царила Лика. И слово «царила» здесь было самым точным. Она не просто готовила завтрак. Она совершала какой-то грациозный, бодрый ритуал. Она двигалась у плиты с легкостью балерины, её волосы были аккуратно убраны в небрежный, но идеальный пучок, на лице — лёгкий, естественный румянец. Воздух был наполнен божественными ароматами: горьковатым, пробуждающим запахом свежесваренного кофе, сладковатым духом подрумянивающихся блинчиков, чем-то ванильным. И вся она, Лика, в этом потоке запахов и света, казалось, светилась изнутри. Она была воплощением утренней бодрости, продуктивности и душевного равновесия, к которым я в своём текущем состоянии могла только беспомощно тянуться.

Меня это бесило. Бесило до скрежета зубов. До иррациональной ярости. Как так?! Мы легли примерно в одно время. У неё сегодня стресс, переломный момент жизни, отъезд! А у меня… у меня просто стресс. И почему она выглядит, будто только что вернулась с медитативного ретрита в горах, а я — как зомби, выкопанный из неглубокой могилы после не самой удачной ночи?