Книга Менеджеры халифата, страница 111 – Ирина Дегтярева

Они могли поменять Москву на северную столицу. Им, по большому счету, без разницы где взрывать. У них настрой чересчур серьезный. Нельзя их недооценивать. Они слишком долго готовились и ждали, приобрели уже необходимые ингредиенты и, главное, детонаторы.

Горюнов успел за это время их неплохо узнать и мог делать некоторые предположения. Например, он считал, что они непременно начнут искать сообщников. Для них оптимально работать втроем. И скорее всего, третьим может стать родственник, которому доверяют, которого знают. Надо копать их дружеские и особенно родственные связи. Но это долго, хотя единственный шанс их найти, если исключить элементарную случайность, – сколько раз так бывало, что рядовой пацан-постовой опознавал по фотографии матерых преступников и задерживал. Новичкам везет.

Мать вросла в землю – еле доставала макушкой до его плеча. Седая совсем, только пучок ее учительский все так же остро топорщился на круглой макушке, такой родной. Петр и хотел видеть ее, и нет. Ему сейчас абсолютно не нужно было расслабиться, растечься пластилиновым пятном по паркету собственной квартиры от щемящей тоски и этой предательской расслабленности. Надо оставаться натянутой струной – выдержать, выстоять. А тут:

— Петруша, как ты изменился, только глаза узнаю. Выглядишь как араб, – мать гладила его по щеке, по бороде. – И борода эта. Ты как головорез из этих, из ИГИЛ^[102]. А синяки? Ты ранен?

«Я и есть араб», – подумал он, осознавая себя именно таким – немолодым багдадцем. Это раздвоение существовало в нем особенно выпукло после возвращения. В Ираке он жил в большем ладу с самим собой.

За спиной матери раздался смешок Мансура, забавлявшегося, как его суровый отец растекается безвольной субстанцией под теплыми руками матери, которую не видел очень давно. Одного взгляда поверх пучка нежданной гостьи хватило, чтобы насмешника сдуло в комнату. Тут же Петр спохватился, что за насмешками сын прятал тоску по собственной матери. Какая бы ни была воинственная Дилар, отчаянная, принявшая от Галиба муки за него, за Горюнова, и за их еще нерожденного сына – она все же мать. И любила этого лохматого типа так, как никто любить не будет. Петр ему не даст ничего взамен. Не потому что не хочет – не умеет.

От мысли, что чертов турок методично отнимал у него все дорогое – Дилар, Зарифу, Аббаса, а теперь и Теймураза, свело судорогой лицо.

— Надеюсь, ты никуда больше не уедешь? – шептала мать, прильнув к нему, не в силах оторваться.

Они так и застыли в коридоре, как только Горюнов зашел. Он даже ветровку не успел снять.

— Конечно, – заверил он.

И тут же заметил, как из спальни высунулась Саша, потрясла рубашкой, как бы спрашивая: «Так собирать тебе сумку или нет?» (Петр позвонил ей с дороги и сообщил, что завтра вечером уедет снова.) Он показал ей кулак за спиной матери. Саша улыбнулась и скрылась в спальне.

— Вы что, опять беременны? – тихонько спросила мать.

Петр невольно потрогал свой плоский живот и усмехнулся:

— Это плохо?

— Тебя же дома никогда не бывает. Шурочка все на себе тащит, да еще и Мансура. Он так на тебя маленького похож. Такой же вдумчивый и целеустремленный.

Он отстранил от себя мать, поглядеть, не шутит ли. Не насчет него самого, а по поводу «вдумчивого» Мансура. Чего-то он, видимо, в мальчишке не заметил. Бабушки любят приписывать внукам небывалые доблести только потому, что видят в них своих давно выросших детей и ностальгируют. Что бы она сказала, если бы узнала о поползновениях Александрова в отношении внучка? За здоровье генерала Горюнов тогда не поручился бы.