Книга Дело о морском дьяволе, страница 46 – Василий Щепетнев

После партии состоялся маленький прием в смежном, обитом темным дубом зале. Здесь собрались важные лица, меценаты с внимательными, оценивающими глазами, те самые люди, чьи деньги обеспечили призовой фонд и оплатили (и продолжали оплачивать) матч века. И журналисты, конечно, вездесущие и голодные до деталей. Арехину приходилось фотографироваться с малознакомыми и вовсе незнакомыми людьми, пожимать бесконечное количество рук, ловить на себе взгляды, полные любопытства. Конечно, меценатам полезен факт знакомства с ним: реклама, упоминание в газетах. Но и ему, Арехину когда-нибудь может пригодиться знакомство с деловыми кругами Аргентины. Все переплетено в тугой узел взаимных интересов. Диалектика, которой мастерски владел Ленин. Теперь он понимал это не как абстрактный термин, а как живую, почти осязаемую ткань реальности.

Небольшой фуршет. Лёгкие, ни к чему не обязывающие разговоры о погоде, о красотах Буэнос-Айреса, о силе шахматного искусства. Вино было терпким и холодным. Арехин пил мало, лишь смачивая губы, стараясь сохранить ясность ума в этом водовороте чужих лиц и голосов.

Уже вечерело. За высокими окнами небо окрасилось в цвета выцветшей сирени и тлеющих углей. Гости начали расходиться, их голоса, смех, шарканье ног по паркету постепенно стихали, растворяясь в наступающих сумерках.

И тут к нему подошел Женя. Появился внезапно, как призрак из прошлой жизни, чуть ли не в том же чуть помятом пиджаке, но с новым, уверенным блеском в глазах.

— И вы здесь? Какими судьбами! — сказал Арехин, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость.

— Я — корреспондент крупнейшей в мире газеты! — не без гордости, даже вызова ответил Женя. — Аккредитованный!

— «Гудок» стал крупнейшей газетой? — усмехнулся Арехин.

— Я ушел из «Гудка». Теперь я представляю «Известия».

В его тоне была та особенная значимость, с которой произносят имя могущественной организации. Арехин внимательно посмотрел на него: прежний юношеский пыл закалился, превратился в нечто более твердое и целеустремленное.

— Сами ушли? Или выгнали? — спросил Арехин, зная, что заденет знакомца.

— Не обо мне речь, товарищ гроссмейстер. Или господин гроссмейстер? — парировал Женя, и в его вопросе чувствовалась не просто издевка, а зондаж, попытка определить границы и дистанцию.

— А как вы напишете в газете?

— Просто. Претендент, и довольно.

В этом была целая политическая программа. Ни товарищ, ни господин. Без имени. Просто фигура, явление, факт. Так безопаснее. Так правильнее.

— И что вы напишете? — спросил Арехин, глядя, как последние лучи солнца выхватывают из темноты пылинки, танцующие в воздухе.

— Уже написал, и отправил телеграмму: «Оба участника при доигрывании сделали лишь по одному ходу. Первая партия завершилась предсказуемой победой претендента».

— Предсказуемой, говорите? — Арехин поднял бровь. В этом слове была своя глубина. Предсказуемость была такой же иллюзией, как и безопасность.

— У меня, между прочим, первая категория! — опять же с гордостью ответил Женя, и в его голосе снова зазвучал тот мальчишеский задор, который Арехин помнил. — Понимаю, что к чему.

Он понимал, что к чему. Арехин кивнул, глядя в опустевший зал, где на гигантской доске так и застыла позиция, как законсервированный в янтаре момент триумфа одного и поражения другого.