Книга Изгнанная жена. А попаданки-таки живучие!, страница 94 – Анна Кривенко

— Я… я попала в тело чудовища, — прошептала одними губами, и женщина меня не услышала.

Няня погрузилась в тяжелые воспоминания и перестала говорить…

* * *

Я не помню, когда женщина ушла. Не заметила, как за ней закрылась дверь, как её шаги растворились в гулкой тишине дома. Всё, что осталось, — это её слова, застрявшие в голове, словно занозы, от которых не избавиться.

Я сидела на кровати, вцепившись пальцами в простыню, и меня трясло.

Темница. Плеть. Кровь. Боль.

Валентин!

Я видела его — перед глазами вставал его взгляд. Холодный, жёсткий, полный презрения, когда мы встретились впервые. Тогда я не понимала, откуда в нём столько отстранённости, отчуждения. Теперь знала.

Он не просто так не доверял мне. Он презирал меня. Считал меня чудовищем.

Я зажмурилась, но перед глазами всё равно вспыхнули воспоминания.

Валентин, стоящий у двери, скрестив руки на груди, изучающий меня с лёгкой насмешкой и диким напряжением.

Валентин, который ухмыляется, когда я злюсь, и в глазах его — жесткая тьма.

Валентин, говорящий что-то колкое, но при этом… заботливо поправляющий плед на детях, укрывая их в холодную ночь.

Я судорожно вздохнула.

Боже, что он за человек!

Он ненавидел меня. Должен был ненавидеть!

Но он полюбил.

Меня.

Своего лютого врага!!!

Как он только смог?..

Я застонала, закрыв ладонями лицо.

Слёзы потекли по щекам, горячие, жгучие. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть наполняют ночь безмолвной скорбью.

Я чувствовала боль моего возлюбленного. Теперь она была такой реальной, осязаемой, словно перешла и в моё сердце, разрывая его изнутри.

Он столько лет жил с этим грузом. С предательством. С болью оттого, что кто-то его так яростно ненавидит. С унижением, с позором, со шрамами на спине, которые, наверное, болели каждую ночь.

И всё-таки…

Он не сломался.

Не ожесточился.

Не мстил.

Я всхлипнула, кутаясь в одеяло, но холода это не прогнало.

Я ведь тоже относилась к нему плохо. Да, не так, как та, прежняя. Но всё равно…

Я колола его словами, отталкивала, грубила. Даже тогда, когда он заботился. Даже тогда, когда он защищал.

Почему я не видела этого раньше? Почему не поняла?

Его любовь ко мне — это ведь не просто любовь.

Это прощение.

Настоящее, безоговорочное.

Он простил.

Женщину, что уничтожила его жизнь.

Простил и полюбил.

Боже, Валентин…

Меня сдавило изнутри. Страстное желание обнять его, почувствовать, что он рядом, сжало сердце тисками.

Я хотела прошептать ему: «Ты самый лучший. Прости. Мне так жаль…»

Я не была Анастасией Семёновной, но всё равно чувствовала вину.

Я ведь тоже не была добра к нему.

И мне хотелось… О, как мне хотелось исправить всё это!!!

Сделать его счастливым.

Дать ему то, чего он был лишён столько лет.

Судорожно вдохнув, я подняла глаза к потолку, потом перевела взгляд в окно, к тёмному небу за окном, где серебрилась луна.

— Боже, верни его, — прошептала я в темноту. — После всего, что он натерпелся… после всего, что вынес… Он должен быть счастливым!

Мои руки сжались в кулаки.

— Я хочу сделать его счастливым, — голос дрогнул.

Лишь эхо отразило мою молитву.

Я закрыла глаза.

Долго не могла уснуть, ворочаясь, глотая рыдания, но в конце концов усталость взяла своё.

И уже засыпая, я знала: с этого дня всё изменится.

Навсегда.