Книга Узоры прошлого, страница 59 – Наташа Айверс

Вся семья замерла: ни стука ложек, ни вздоха. Даже Степан осёкся на полуслове и замолчал.

Я обняла девочку, прижимая к себе.

— Тсс, родная… — шепнула и, не глядя на мужа, коротко велела: — Аксинья, уведи детей.

Та, опомнившись, торопливо поднялась. Отодвигаемая скамейка заскрипела по половицам. Она поспешно обошла стол, подхватила растерянного Ивана за локоть, другой рукой подталкивая мальчишек на выход.

— Ну, ступайте, голубчики, — шептала, — нечего тут глазеть. Вон, идите-ка вы на кухню.

Тимофей оглянулся было на сестру, но, встретив мой взгляд, опустил глаза и пошёл следом.

Когда за ними закрылась дверь, я снова повернулась к Марье, взяла её лицо ладонями, вытирая слёзы.

— Скажи мне прямо, Марьюшка, замуж хочешь?

Марья вспыхнула, торопливо опустила глаза и едва заметно покачала головой.

— Люб он тебе? — спросила я мягко.

Ещё одно отрицательное движение.

— Вот и ладно, — сказала я. — Не будем спешить. Бог даст — сыщется жених по сердцу.

Я поднялась, взяла Марью за руку и, приобняв за плечи, повела к выходу.

Девочка послушно встала, не поднимая глаз; тонкие пальцы её были холодны, как лёд.

— Пойдём, милая, — приговаривала я тихо. — Хватит на сегодня разговоров.

Я подвела Марью к двери. В проёме стояла Аксинья - видно, не уходила, чуяла неладное. Ивана она успела отослать с мальчиками во двор - воду натаскать. Я буквально передала плачущую девочку ей на на руки.

— Уведи, - сказала я тихо.

Аксинья кивнула, обняла Марью за плечи и бережно повела по коридору.

Едва дверь закрылась, Степан уже поднялся из-за стола, глаза его метали злые искры.

— Девку слушать вздумала! — рявкнул муж, презрительно фыркнув. — Нешто она смышлёная? Что ей понимать - пользу свою?

Он осёкся, сжал кулаки, потом выдохнул сквозь зубы, будто выплюнул:

— Перед людьми позор учинила, сор из избы вынесла! Я для дома стараюсь, для семьи, а ты…!

— Для пользы, значит? — перебила я. — Для чьей же, Степан Григорьевич?

— Не твоё бабье дело рассуждать! — гаркнул он. — И вовсе нечего было на людях болтать, будто у неё приданое!

— А я и не врала, — ответила я спокойно.

— Так ты, Катерина Ивановна, приданое-то своё перечисляла! — сверкнул он глазами.

— Так было моё, да стало Марьюшкино, — сказала я твёрдо. — Подарила дочери своей дорогой. А вы что, против, Степан Григорьевич?

Он поперхнулся словами, не найдя, чем ответить.

— Какая же, скажите, выгода в этом сватовстве? Для кого она? Для дочери, что без приданого в чужой дом идёт? Не похоже. Купец Горшков… бондарня его… ведь пивоварня задолжала ему, верно?

Он побагровел, но промолчал.

— Вот какая выгода, — сказала я уже шёпотом. — Отдать дочь за долги богатому купцу…

Он будто остолбенел. Секунду стоял, не веря, что жена осмелилась такое сказать. Потом побагровел ещё сильнее, жилка на виске запульсировала.

— Ах ты ж… — начал он сипло, но голос осёкся, — я в своём доме позор терпеть не стану!

Он ударил ладонью по столу — посуда звякнула.

— Что несёшь-то! Да чтоб я, купец московский, дочь свою за гроши продал?! — рявкнул он, дыша тяжело. —Я — за дом, за имя стою! А ты… баба без ума!

Он сплюнул на пол, лицо его пылало.

Я стояла молча, не шелохнувшись. Я его конечно знала всего несколько часов, но не верила ему и всё тут. Уж слишком удачно совпало - долг, сватовство, несколько дней кутежа… Но и спорить дальше не стала — пусть думает, будто поверила. Мужчине нужно было сохранить лицо, а купцу — имя.