Онлайн книга «Узоры прошлого»
|
Когда бричка остановилась у крыльца, Степан первым спрыгнул на землю. Не глядя ни на кого, коротко бросил Ивану пару слов и передал ему поводья. Лошади тревожно фыркнули, мотая головами. Пар клубился из ноздрей и от горячих боков, таял в холодном воздухе, оседая белым инеем на сбруе. Степан поднялся на крыльцо, потянул за тяжёлую железную скобу, отодвинул деревянный засов и вошёл в сени, не обернувшись. Иван помог сойти на землю Аксинье, затем Марье, потом — мне. Его пальцы слегка подрагивали, хоть он и старался не выдать волнения. Он молча принялся распрягать лошадей. Аксинья, подобрав подол, подталкивала младших к крыльцу, приговаривая: — Ну, соколики, ступайте-ка в сени, руки мойте да умывайтесь. За стол скоро звать будут… В доме пахло щами — густыми, на капусте, с луком и говяжьей косточкой. Поставленные Аксиньей в печь ещё с утра, они томились там всё время, пока семья была на службе и к нашему приходу домой как раз «дошли». Печь понемногу остывала, но от устья всё ещё тянуло теплом и слабым запахом дыма. Когда мы вошли в дом, Степан уже сидел на лавке у печи и шумно сопел, стягивая сапоги. — Ну что, — бросил он, не глядя на нас, — обедать будем. Аксинья, накрывай. Аксинья поспешно прошла на кухню, взяла ухват, подцепила чугунок из печи и, подавая знак Марье, сказала вполголоса: — Ну, чего стоишь, голубушка, помогай. Обе засуетились: Марья принесла принесла крынку со сметаной из подпола, а Аксинья начала разливать щи по мискам. Я было шагнула, чтобы помочь, но она шикнула, не оборачиваясь: — Ступайте, Катерина Ивановна, умойтесь, с дороги ведь. Поди устали. Мы сами тут управимся. Я успела только умыться и снять платок, душегрейку да сапоги. Когда вернулась, стол уже был накрыт: на нём стояла миска с густыми щами, глиняная крынка со сметаной, тарелка румяных пирожков с луком и капустой, да подовый хлеб — свежий, ещё тёплый, с румяной корочкой. Аксинья ещё с вечера поставила тесто на ржаной закваске: кадка стояла у печи, прикрытая холстиной. Утром она протопила печь. Когда угли прогорели и жар стал ровным, а стенки излучали мягкое, устойчивое тепло, она выгребла угли и посадила три каравая «на под» — на горячее дно печи, посыпанное мукой. Пока семья собиралась к службе, заслонку прикрыли, и хлеб «доходил» на остаточном жару, благоухая свежей коркой к нашему возвращению. Все расселись за столом в столовой. Степан, сидящий во главе, перекрестился и тихо сказал: — Благослови, Господи. Потом он шумно хлебнул щей. Домашние последовали его примеру. За столом стояла тишина — слышалось лишь глухое постукивание ложек. Иван, хмурый, сидел рядом с мальчиками. Непривычно серьёзные, они сосредоточенно ели. Марья сидела бледная, потупив взор, ела без охоты. Аксинья присела сбоку, на краешке скамьи, ела мало, больше суетилась… Через несколько минут Степан вытер усы ладонью и громко сказал, не глядя ни на кого: — Вот, дети, нынче Господь послал радость в наш дом. — Голос его звучал нарочито торжественно. — Марьюшку-то нашу в добрый дом сватают. Не каждая девка в такую пору судьбу свою обретает! Мальчики замерли с ложками в руках, переглянулись и снова принялись есть — медленно, стараясь не смотреть ни на кого. Иван нахмурился ещё сильнее, но промолчал. Марья не подняла глаз. Только ложка дрогнула в её пальцах и неловко стукнула о край миски. |