Книга Бей или беги, страница 81 – Рита Лурье

— Томас? — должно быть, она все-таки умерла тогда в воде, среди расцветающих вокруг крупных цветов собственной крови. И все это было предсмертным видением — и разговор с Малкольмом, и неудобная правда о Цитадели от Дайаны. Он пришел, чтобы стать ее проводником в мир мертвых. Отец. Она не спутала бы его голос ни с чьим другим.

— Папа? — просипела Томасин.

— Мы уходим, — сказал он, как и прежде немногословный, бескомпромиссный и не терпящий возражений. Девушка не видела его лица, лишь руку с круглым световым шаром фонарика и другую, трехпалую, стискивающую окровавленный нож. Капли падали на ковер.

Томасин послушно пошла за ним в темноту — в загробный мир. Происходящее казалось сном. Это было не с ней, а с кем-то другим. Она словно наблюдала эту сцену со стороны. Как в кино, таким оно, наверное, и было. Иллюзорным и нереальным.

Луч света скользнул по полу и выцепил тело, распластавшееся у двери. Дайана оставалась все такой же красивой, даже будучи мертвой. Глубокая рана на ее горле окропила кровью кокетливое платье от Valentino, что женщина носила вместо ночной рубашки из-за удобного фасона и простоты, но бурые пятна на ткани легко можно было принять за дизайнерское решение.

Ее остекленевшие глаза проводили птичку, выпорхнувшую из золоченой клетки.

Отец говорил: слушай лес.

Раньше, но не сейчас, ведь Томасин давно повзрослела и не нуждалась в наставлениях. Она выучила его уроки. Они были высечены у нее на подкорке, вырезаны охотничьим ножом на полотне памяти. Теперь отец наблюдал за ее успехами, как ей казалось, с уважением. По крайней мере, он больше не называл ее «пьяной медведицей», «каракатицей» и тому подобным.

Маленькая Артемида парила над густым ковром из мха, и самому отцу, матерому охотнику, задавала фору. Наверное, он гордился. Но он никогда ее не хвалил. В том не было нужды. Томасин ловила его довольные взгляды, выследив очередную дичь или ловко расправившись с мертвецом.

Первое время она пребывала в эйфории. Они снова вместе. Теперь все будет… как прежде. Но только первое время.

Отец был все таким же немногословным, как и прежде. Он не расспрашивал дочь о том, что случилось в Капернауме, вероятно, избегая услышать неприятную правду. Он умолчал о своей жизни в поселении, о том, как прибился туда и заслужил должность водителя. Он расщедрился на длинную речь лишь одной ночью, словно сказку, рассказывая Томасин о причине своего исчезновения.

Томасин хотелось верить, что его отповедь была оправданием, но, возможно, она придумала это сама и тешила себя иллюзией. Отец не оперировал понятиями, что вбивал в голову девушки другой ее учитель — предатель Зак. Отец не говорил «извини» или «прости». Он не добавил к своему рассказу виноватое «извини, что оставил тебя, и тебе пришлось выживать самостоятельно». Это было совершенно не в его духе.

Он сказал, что в тот год, как обычно, ушел на охоту, но нарвался на группу каннибалов. Они навалились на него всей толпой, как на медведя, и только так умудрились скрутить и обезвредить. Он смог прикончить двоих, но силы были не равны. Его увели в поселение — жуткое местечко, и заперли в клетке, где содержались пленники, кому посчастливится однажды стать чьим-то ужином. И отцу повезло: его неказистый вид, отсутствие пальцев, хромота, зверская физиономия отвратили даже людоедов. Именно так он и продержался дольше других несчастных. Он просидел в заточении до зимы, пока не наступила его очередь отправиться в пищу обитателям лагеря. Тогда он задушил повара голыми руками, а потом, когда тот обратился, вытолкал его наружу — сожрать собственных товарищей. Отец воспользовался суматохой среди каннибалов и сбежал.