Книга Бей или беги, страница 78 – Рита Лурье

— Зачем ты это сделала? — в вопросе не было злости или осуждения, лишь печаль.

— Я хочу на свободу, — призналась она, и голос после сна звучал слабо, совсем тихо и едва различимо, — пожалуйста, отпусти меня.

— Хорошо.

Томасин изумленно распахнула глаза, уставившись в полумрак перед собой. Нет, она не верила. Ей показалось. Она кое-как придала и себе сидячее положение, ощутив ломоту в теле и боль в забинтованных запястьях.

— Хорошо? — переспросила она, — ты меня отпустишь?

— Да.

— А Зака? А моих людей? — с сомнением уточнила Томасин. Ей было трудно соображать, но мысль, что она проходит очередную проверку была кристально-ясной среди невнятного марева остальных, перепутанных и туманных.

— Ох, опять, — вздохнул Малкольм, — если захотят. Но они не хотят. Тебе придется это принять.

— Они…

— Твой приятель сам доложил, что ты подбивала его на побег, ясно тебе? — выплюнул мужчина. Томасин осмелилась поймать его взгляд, но не поняла вложенного в него выражения. Она уже ничего не понимала.

— Ты врешь, — вырвалось у нее, — этого не может быть…

— Думай, что хочешь, — глухо откликнулся Малкольм и разорвал зрительный контакт. Он поднялся с кровати и прошелся по комнате, дерганным движением взлохматив волосы. Остановившись, он снова посмотрел на нее.

— Я уеду на пару дней, — сказал он, — не знаю, есть ли смысл тебя просить, но все-таки попробую: не пори горячку, не пытайся сбежать. Тебе нужно прийти в себя, ты потеряла много крови. Поговорим, когда я вернусь. Если ты не изменишь своего решения, то я сам отвезу тебя в лес и отпущу на все четыре стороны. Этого же ты хочешь?

Томасин зацепилась глазами за шрам, пересекающий его лицо, поблекший со временем, но такой знакомый и почти родной. На мгновение ей показалось, что не было этого всего — Капернаума, трех минувших лет, «Волчьей гонки», и их окружает не мрачная комната в уродливом особняке, а привычная комната в бывшей тюрьме. И они спорят из-за какой-то ерунды, как временами бывало, чтобы спустя какое-то время посмеяться вместе над тем, что они даже не помнят причины конфликта. Она силилась, но не могла вспомнить и сейчас.

Нет, — сказала она себе — не обманывайся. Очень много времени назад, когда она только попала в Цитадель, Малкольм уже предлагал ей уйти по доброй воле. Она захотела остаться. И… как он там сказал? Только глупцы не учатся на своих ошибках?

— Я не изменю своего решения, — твердо сказала Томасин.

Конечно, она сомневалась. Отсыревшие, местами рассыпающиеся в руках, провонявшие плесенью книжки в школьной библиотеке изобиловали героями, мечущимися между чувством и долгом. Впрочем, это подходило к Томасин лишь отчасти. Одинокая жизнь в лесу едва ли являлась ее долгом, скорее выживание. А ей страшно было оставаться рядом с человеком, которого бросало из стороны в сторону — от откровенного садизма и насилия до заботы и теплоты. Она по-прежнему не знала причины, по которой он когда-то убил тех несчастных и угодил за решетку. Словам Дайаны, пусть и сказанным от души, верить было чистым самоубийством.

Чувства во внутреннем споре Томасин играли не последнюю роль. Она вспомнила, каким печальным был Малкольм в их последний ужин, как его оскорбило ее требование получить плату за свою… не любовь, но крупицы симпатии. Каким был несколько часов, уходя в глубокой уверенности, что она опять выберет не его. Возможно, так все и обстояло с его точки зрения: тогда, на «волчьей гонке», она предпочла другого, а не того, кто сложил мир к ее ногам. За минувшие годы Томасин часто размышляла о ситуации, выискивая не оправдание, а хоть какую-то логику в его заманчивом предложении убить Зака самостоятельно. Она ничего не смыслила в его политических играх и могла что-то упустить, что-то очень важное.