Книга Пламя моей души, страница 106 – Елена Счастная

Да всё поменялось в один миг. Как не стало Радана — и мир весь померк как будто. А что там в нём теперь деется — всё равно.

Только после узнала Зимава, что уехала в Логост Вышемила — и ни тени сожаления не качнулось в душе. Что не поговорила с ней напоследок, не объяснилась. Там ей, верно, будет лучше, подле родичей, где и пригляд другой, и забота. И с отъездом её ничего не поменялось, не стало пусто в детинце — он опустел лишь со смертью Радана, хоть и не жил тот здесь уже давно.

Зимава сидела в хоромине своей какой уж день кряду — не считала. И не выходила никуда, не ела почти ничего — только то, что могла всеми силами запихнуть в неё Оляна. Она не чувствовала вкуса, не понимала, уходят её силы или нет. Словно варилась в киселе из дней, что то ли бежали, то ли плелись друг за другом. Лишь яркой вспышкой в непрерывной гулкой серости возникал время от времени Эрвар. Говорил что-то, гладил по плечу — но слова его и доносились до слуха, а отклика никакого не находили. Она отвечала даже, будто кто другой за неё это делал — варяг вздыхал, оставаясь ещё подле неё, а после уходил.

А она всё думала, что ей делать дальше, как быть, когда вся жизнь разрушилась до основания, ничего в ней не осталось: ни мужа, ни возлюбленного, которого она так жаждала заполучить и не смогла, ни сына. Смотрела в окно терема женского, на землю притоптанную, лишь едва подёрнутую зеленью чахлой травы, и качалось внутри желание просто броситься вниз. Но что-то ещё держало. Может быть, страх.

Он теперь накатывал на неё вовсе нежданно, когда и причин-то не находилось. Просто вмиг холодело всё тело от пота липкого, начинало сердце колотиться неистово, тошнота подкатывала к самому горлу. И совладать с этими дикими всплесками не было никаких сил. Казалось, что всё это не с ней происходит, что кто-то другой владеет её разумом, который чудом замер на грани безумия.

Никогда ещё Зимава не ощущала себя такой слабой и никогда не цеплялась за обрывки былого так сильно. И всё перекатывала в мыслях вину свою за всё, что случилось — а та словно нутро ей в труху перемалывала. Пыталась она понять, как так могло случиться? Как она допустила такое? И всё яснее с каждым днём, сначала в дороге из Калиногоста, а после и здесь, в родных уже стенах Велеборска, осознавала, что не сама она к тому пришла — подтолкнули её умело, исподволь.

И потому каждый раз появление в горнице Эрвара, который так незаметно подбрасывал ей в голову свои мысли после смерти Борилы, кололо её, словно копьё острое, блестящее. И переворачивалось каждый раз что-то в груди, как видела она его: сильного, устрашающего — и красивого, какой-то особой, грозной красотой. Присматривалась пуще, словно заново с ним знакомилась и ждала, что снова поведёт он её по ему удобной тропке...

Всё ж отбыли в Остёрск воины Буяра. Зимава не спустилась на крыльцо — хотя бы вслед им посмотреть. А после зашла и Оляна, как закрылись за ними ворота.

— Поешь чего сегодня или снова свиньям выбрасывать? — она посмотрела на стол, где так и остыла обедня, к которой никто не притронулся. — Заморишь себя совсем, — заворчала пуще, остановилась за спиной и нависла, словно совесть собственная. — А ты молодая ещё. Сама говорила: и дитя родить можешь, и мужчину привлечь любого, какого пожелаешь...