Книга Пламя моей души, страница 103 – Елена Счастная

Сновида вздохнула и пошла в другую сторону, сутуля спину под ударами тяжёлых капель. Елица вскочила с земли, наконец — за ней бросилась. Но столько ни бежала, пытаясь нагнать, а не могла и на вершок приблизиться. Волхва хоть и шла неспешно, а всё удалялась, растворялась, словно истаивала.

— Сновида! — попыталась окликнуть её Елица, да из горла ни единого звука не вырвалось.

Она остановилась, потеряв надежду: не догнать, сколько ни пытайся. Да и как? Верно, волхва уже на другом берегу Смородины. Как и отец, что в видении этом явился, как и мать, что жалась к нему, ища защиты последней: от себя самой, от страсти своей к Светояру. От ярости Любогневы, которая, видно, соперницу и хотела извести.

Хотела Елица ещё шаг сделать, но будто тинётой её тугой опутало — ни рукой взмахнуть, ни вздохнуть толком. Словно воля чужая, переплетение слов плотное не давали двинуться с места. И сила их злая — от обиды большой — въедалась в кожу, жалила, точно удары плети. Чем больше сопротивляешься, тем хуже приходится.

Как ни мало Елица смыслила в проклятиях, а в словах особых разумением волховьим — достаточно. Отравлено всё было кругом, напутано паутиной липкой — и она попала в неё, словно муха какая. И не распутаешься — останешься в мороке этом, видении навсегда, коль не совладаешь.

“Воля твоя не имеет силы надо мной. И ни над кем больше. Словом своим рушу сеть твою, светом Сварога, чернотой Матери Сырой Земли, опутываю, расплетаю. И воля моя огнём, внуком Сварожича, в пепел обратит любое зло, что родилось здесь…”

Елица шептала заговор, задыхаясь в невидимых силках, что расставили не на неё. Но тот, кто западню эту создал, был силён не меньше — и потому борьба с его велением изматывала, а по телу будто полосы ожогов оставались глубокими бороздами.

Вспышка Перунова огня ослепила — и уши через миг заложило от грохота страшного. Путы ослабли наконец, рухнули — запахло гарью. Зашлась пламенем ярким расколотая ударом молнии ель в нескольких саженях от Елицы, и ливень даже не мог затушить его. Она скомкала на груди рубаху и рухнула коленями в мешанину мокрую.

Заметались мысли рваные в голове, отпущенные из плена. От обиды большой Милислава могла Сердце с собой забрать. Ведь кто знал о нём больше, чем жрица Лады? А ещё и прокляла сыновей Любогневы, что смерти ей пожелала. От страха, от злости. Да только куда же делось Сердце после? Есть ли хоть в одном из миров ответ?

Дождь лил яростью Сварога или милостью — как посмотреть. Тяжелела всё одежда, тянула к земле. Сил вовсе не осталось, ни на шажочек один — так и хотелось прилечь, забыться, потонуть в этой грязи, как в болоте, чтобы больше ничто не тревожило. И Елица легла медленно, подставив лицо под струи дождя, часто моргая, чтобы видеть ещё небо хмаристое над собой. Перетекала по нему, клубилась огромными кулаками хлябь — и сыпала, сыпала слезами, грозя потопить всё вокруг. Гнули ели ветви к земле, почти касаясь её, навечно запоминая то, что случилось здесь однажды, чтобы после сгореть в пожаре вместе с памятью своей.

— Елица! — кто-то вдруг встряхнул за плечи. — Елица, слышишь меня?

Осыпались капли с тела, стекли по щекам и пропали, затерявшись в волосах. Сухой оказалась одежда снова, и бил в лицо не ливень, а свет Ока, уже к закату склонённого.