Книга Леди и повеса, страница 97 – Лоретта Чейз

— Ага.

Снова пауза.

— Я второй? – спросил он.

— Что?

— Я второй? – повторил он.

Она лишь заморгала. Господи! Он что-то думает. Анализирует.

— Да, – ответил она. – Вы у меня второй.

— И вы похоронили сердце в могиле возлюбленного?

— Нет, конечно, нет, – сказала она.

— Или поклялись навеки хранить верность?

— Нет, конечно, нет, – повторила она.

— Тогда нам лучше пожениться, – сказал он. – Можно заставить забеременеть и девственницу и не девственницу.

Она отступила на шаг. «Только не это». Об это она не подумала. И в первый раз тоже не подумала. Но тогда она ничего не знала. Теперь-то все было по-другому! Но было ли ей дело до раздумий? Ее обуяли буря и смятение.

Он придвинулся к ней поближе, и она заметила его соколиный взгляд, говоривший о напряженной работе ума.

— Расскажите мне все, – попросил он. – Знаю, там может быть что-то ужасное, иначе бы вы не сказали мне правду. Мы ведь откровенны друг с другом, да? Сегодня я сказал вам то, что не сказал бы никому.

Она тоже разговаривала с ним, как ни с кем другим. И не только сегодня, но и очень много раз прежде, возможно, с самой первой их встречи. С ним она пыталась притворяться, как со всеми остальными, но у нее это так и не получилось. Ему она говорила, что думала. С ним ей было легко, как никогда раньше и ни с кем.

Она не могла ему врать.

Тем не менее глаза ее наполнились слезами, сердце заколотилось, и ее, словно лихорадкой, захлестнул стыд, ее одновременно знобило и бросало в жар.

— У меня был ребенок, – призналась она.

Никогда в жизни Дариусу не стоило таких усилий казаться спокойным. Даже в разговорах с отцом он не чувствовал, что сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди.

Его охватил стыд за то, что он потерял самообладание и разрушил ее надежды. Но он хотел ее.

Хотел так, что был готов вынести разговор с ее отцом.

«Я обесчестил вашу красавицу-дочь».

«Теперь она должна выйти за меня замуж».

И все же Дариус это сделает. Он выдержит натиск гнева лорда Литби, разочарование и утрату уважения к себе.

Он выдержит презрение собственного отца.

Однако он был вовсе не уверен, что выдержит доставленные ей страдания и горькие сожаления о случившемся… на всю жизнь.

Четыре слова совершенно перевернули весь мир.

«У меня был ребенок».

Он просто обнял ее и притянул к себе.

Теперь он все понял. Вроде бы все. С этими четырьмя словами головоломка легко сошлась.

Для любой женщины потеря ребенка – тяжкое бремя, а ей пришлось нести его почти всегда в одиночестве. Разумеется, для сокрытия этого ей нужна была чья-то помощь, поскольку все случившееся сохранилось в строжайшей тайне. Он не услышал ни единого шепотка, а это редкость в деревнях, где все всё про всех знают, и тайны господского дома были известны всем и каждому.

Но все же это осталось ее тайной, ее печалью и тяжким бременем.

Он вспомнил рисунок с матерью и ребенком и ту печаль, которую тогда ощутил.

— Простите меня, – произнес Дариус. – Простите.

Шарлотта тихонько заплакала, ее тело сотрясали жестокие рыдания.

— Простите меня, – повторил он. – Простите.

Он обнимал ее, пока она плакала, и потом, когда успокаивалась.

— Я никчемная, – говорила она, уткнувшись ему в плечо. – Я бесчестная. Я лицемерка и трусиха. Отказалась от ребенка, как только он родился. Я никогда себе этого не прощу.