Книга Мир глазами Тамы, страница 11 – Кэтрин Чиджи

— Но он не человек.

— Как твой день? – сказал я.

— Как он это делает?– проговорила мать.

Я почувствовал, как скребутся во мне слова, которые я научился говорить. Как будто песку наглотался.

— Он просто попугайничает, – сказал Роб.

— Я соскучилась, – сообщила Марни. – Вы проголодались?

Роб продолжал:

— Главные проблемы начинаются ночью. Лежишь себе, спишь, умер для всего мира, и вдруг на тебе: «Гони их в загон!», или «Смотрите, какая экономия!», или «А теперь главная новость!». Если он не научится держать клюв на замке, я его в суп пущу.

— В сорочий пирог, – пробормотала мать Марни.

— Он – птица особенная, – сказала Марни. – Домашнее животное, питомец. Питомцев не едят.

— Мне бы хотелось задержаться и поболтать еще, – мать Марни встала, – но Ник и Анжи, наверное, умирают с голоду. Сегодня у нас на ужин будет ризотто.

Марни положила мне в блюдце мелко порезанное сердце, потому что любила меня.

— Мам, помнишь, у нас в детстве были такие штуки, тамагочи? Вроде яиц из пластмассы. Их надо было кормить, ухаживать за ними, а если они болели, то и лекарства давать.

— Пи-пи-пи, и так всю ночь напролет, – кивнула мать Марни.

— А если они умирали, им все равно можно было дать лекарство, чтобы они ожили.

— Мне даже приходилось батарейки прятать.

— Я назову его Тамагочи.

— Это японское имя.

— Сокращенно – Тама.

— А это – имя маори.

— Да.

— Но он – не птица маори.

— Да, мам, он не птица маори.

— Этих чертовых сорок вообще сюда завезли, – сказал Роб. – Из Австралии.

— Не маори и не японцы, – кивнула мать Марни. – Ладно, это вообще не мое дело.

В детской я спал в деревянной кроватке, которая выглядела как клетка, но не была ловушкой. С потолка свисали облака и звезды, окружавшие пухленький полумесяц и пухленькое солнце, по стенам плыли вереницы уточек, нарисованных кем-то, кто никогда не видел уток.

— Вот тебе мое колесо обозрения, – сказала Марни и поставила его на полку в конце моей кроватки-клетки: пластмассовая игрушка, в кабинках которой попарно сидели человечки. Когда Марни поворачивала ключ, кабинки начинали вращаться, поднимались и опускались снова и снова, а механизм игрушки вызванивал мелодию.

— Когда я была маленькая, оно было моим, – сказала она. – Помогало засыпать.

Один из пластмассовых человечков был безголовым.

Каждый вечер, когда приходило время гасить свет, Марни накрывала желтым одеялом меня и ненастоящего медведя. По ее словам, он стоил кучу денег, но ей для меня не жалко. Если его повалить, в нем как будто сердце стучало, а если снова посадить, он рычал. «Тук-тук – гррр, тук-тук – гррр». Я просунулся сквозь прутья кроватки и содрал клювом несколько кусков обоев, чтобы посмотреть, что под ними. Оказалось, там всего-навсего другие обои с рисунком из желтых плетеных картин с розами. Я расклевал и несколько стежков нитки на пузе медведя и повытаскивал оттуда белые шелковистые внутренности. Над окнами окошки поменьше поблескивали разноцветными стеклышками, похожими на листочки, или глаза, или вишневые косточки, или на ягоды, и когда сквозь них просвечивало солнце – настоящее солнце, – на пол ложились цветные пятна. Крошечные отверстия испещряли оконные рамы, половицы, дверцу шкафа и дверь в спальню, из них сыпалась древесная труха и собиралась в бледные кучки. Всю древесину здесь грызли жучки-древоточцы, и однажды дому предстояло обратиться в прах.