Книга Птенчик, страница 58 – Кэтрин Чиджи

Эми списала у меня, слово в слово.

После звонка все, схватив коробки с завтраками, побежали на площадку.

Я плелась в хвосте. Мне почудился мамин голос: Я дома. Джастина, я дома.

Голова пустая, легкая, руки не мои. Небо в дымке, будто затянуто пленкой.

Во рту привкус жженого сахара.

Надо мной маячило веснушчатое лицо.

— Эй, — послышался голос.

— Эй.

— Ну как, полегчало?

— Где я?

— В изоляторе.

Подо мной обитая зеленым кушетка, на полках рулоны бинтов. Пахнет антисептиком.

— У тебя был приступ.

— Где?

— В коридоре, под дверью класса.

Я чуть не подавилась.

— Я… я как-нибудь опозорилась?

Лицо чуть отодвинулось, и я узнала Доми Фостера.

— Нет, — сказал он. — Ты просто упала, и тебя потряхивало слегка.

Я застонала.

— И все видели?

— Ну… — замялся Доми, и я поняла, что на глазах у всего класса, а то и у всей школы тело отказалось мне служить. — Язык не прикусила? — спросил Доми.

Проверила, помотала головой.

— Вот и хорошо.

— Кто меня сюда отвел?

— Я. А миссис Прайс попросила с тобой посидеть.

— Спасибо.

Он пожал плечами.

— У моего братишки эпилепсия.

— Да?

— Он ходит в шлеме.

— Но я-то без шлема.

— Тебе бы пошло.

— Да ну тебя!

— Пойду скажу миссис Прайс, что ты очнулась.

Когда он вышел, я приподнялась, села. И увидела, что колено разбито — кто-то налепил на него пластырь. Казалось, вместо глаз у меня два тяжелых мраморных шарика. Я поплелась к двери. Напротив изолятора был директорский кабинет, и там мистер Чизхолм вешал над столом плакат: лицо с Туринской плащаницы крупным планом.

— А, Джастина! — воскликнул он. — Добро пожаловать в мир живых. Бедная ты, бедная. Хочешь ириску? — Он взял из жестянки на столе конфету, протянул мне через порог.

Тут подошла и миссис Прайс:

— Как себя чувствуешь, солнышко? Папе позвонить? Хочешь домой?

— Все хорошо. — Я взяла ириску, но разворачивать не стала. Вообще-то я с радостью легла бы в постель, на мягкую байковую простыню, под покрывало с Холли Хобби, и смотрела бы из окна на яблоню, но не хотелось прослыть странной девчонкой, которую отправили с уроков домой, потому что у нее что-то с мозгами.

Когда я вернулась и села за парту, все уставились на меня. По классу пробежал шепоток — приглушенный, как шум отдаленного шоссе, как шорох далеких волн.

Остаток утра стерся из памяти, вплоть до звонка на большую перемену. В коридоре все надевали шарфы и шапки: июньский день был ясный, но очень похолодало, и от холода трескались губы, обветривались щеки.

— Куда-то перчатки пропали, — пожаловалась Эми.

Никто не обратил внимания, а мне помешал ответить туман в голове.

Эми снова порылась в сумке, потом забежала в класс:

— Миссис Прайс! Миссис Прайс, у меня перчатки украли!

— Ну вот, опять, — услышала я голос миссис Прайс, и она выбежала в коридор, на холод. — Не расходитесь, сначала проверю ваши сумки и карманы. Строимся в шеренгу.

С суровым лицом она обходила всех по очереди. Те, что стояли в хвосте, неловко переминались с ноги на ногу, поглядывая через плечо, не идет ли мистер Чизхолм. Когда настала моя очередь раскрыть сумку, миссис Прайс мимолетно улыбнулась мне. Вытащила мою коробку с завтраком, библиотечные книги — и вдруг изменилась в лице, посуровела.

Со дна она достала красные шерстяные перчатки Эми.

Все ахнули.

— Твои, Джастина? — спросила миссис Прайс.