Книга Птенчик, страница 24 – Кэтрин Чиджи

— Вот так. — Эмма надрывает пакетик.

— Славно выйти на люди, — замечает отец. — Кофе настоящего попить. Там нас пичкают растворимым — наверное, сотни чашек в день делают. — Он размешивает сахар — и нет улыбающейся рожицы из пены. Отхлебнув, он морщится.

— Еще? — Эмма уже разрывает второй пакетик.

— Всегда там меньше чайной ложки, — ворчит отец. — Обещают ложку, а на деле — пшик.

Первые признаки я заметила лет шесть назад. Отец стал надевать носки и ботинки от разных пар, потом — забывать дорогу к нам: звонил мне и спрашивал, как добраться. Начал путать слова — бумажник, салфетка, проигрыватель, газонокосилка. Забыл, как зовут нашу кошку, называл ее Мяу. Однажды он позвонил после ужина, и голос был такой убитый, будто случилось несчастье.

— Не могу открыть мороженое в новой упаковке, — пожаловался он.

— То есть как — не можешь открыть?

— Не могу снять… это, плоское, сверху.

— Крышку?

— Да, крышку, черт возьми, крышку.

— Там под ободком есть выступ, — объяснила я. — Отогни его пальцем, она и откроется.

— Что с ним? — спросил Доми, когда я повесила трубку.

— Не пойму, — ответила я.

Семейный врач направил отца в гериатрический центр, я заехала за ним домой, убедиться, что он одет как следует.

— Ты что это? — встревожился он, когда я проверяла, какие на нем носки.

— Ничего, ничего.

В машине мы сначала болтали о том о сем, и отец казался прежним.

Чуть погодя он спросил:

— Куда мы едем?

— В клинику, — ответила я. — В гериатрический центр.

— В гериатрический?

— В центр для пожилых, — поправилась я.

— Мне же всего шестьдесят восемь!

— Тебе семьдесят, папа. Ну подумаешь, пару тестов предложат.

— Каких еще тестов?

— Не знаю точно. Скорее всего, память проверят.

— Не нравится мне это. — Отец стал смотреть в окно. И спустя минуту спросил: — Куда мы едем?

В приемной сидела женщина, на вид моя ровесница, с пожилой матерью. Когда мы садились, она встретилась со мной взглядом, и мы друг другу кивнули. Старушка-мать была божий одуванчик: крохотная, ноги-спички в спущенных коричневых колготках. Она без конца теребила ветхую шерстяную кофту, тянула за нитки, распуская петлю за петлей. Наконец дочь не выдержала:

— Мама, так от кофты ничего не останется. — И перевела взгляд на меня: — Прошу прощения. Что-нибудь другое надеть ее не заставишь.

Отец взялся за газету и сразу открыл некрологи — вот что значит привычка.

Когда подошла наша очередь, доктор разрешила мне посидеть на приеме, взяв с меня слово не подсказывать.

— Конечно, — заверила я.

Вид у доктора был такой, словно она только что с тренировки: черные легинсы, хвостик на макушке, мешковатая толстовка. На шее нефритовая подвеска в форме рыболовного крючка.

— Помогать нельзя. — Отец поднял палец. — Будто тебя здесь нет.

Над его головой, на бледно-зеленой стене, висела гравюра в рамке: лошади несутся по мелководью. Рядом — кнопка с надписью: ТРЕВОГА. Я села, подложив под себя ладони.

— Итак, мистер Крив, — начала доктор ровным голосом, занеся ручку над бланком, — начнем с вопросов на внимание и память. Есть вопросы попроще, есть посложнее, к некоторым я буду возвращаться.

Отец без труда назвал сегодняшнее число, и месяц, и год.

— А время года? — спросила доктор.

— Зима.

— Какой сегодня день недели?

— Вторник. Или нет? — Он задумался; доктор что-то писала в бланке. — Или уже среда? — Отец посмотрел на меня, ища подсказки, но я не отрывала взгляда от лошадей на мелководье. Была пятница.