Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 20 – Миринэ Ли

И очень быстро в него переросло подозрение отца.

То, что в классе английского учится еще тридцать человек — двадцать две сироты и восемь фабричных рабочих, — почему-то ничего для него не значило. Пусть все эти тридцать человек свободно разгуливали по деревне, не ограниченные правилами навязчивых родителей, — на них подозрение отца не падало никогда. Его горящие глаза с самого начала буравили только нас с мамой.

Я видела, как зеленоглазое чудовище растет, приближается к окончательной форме каждый раз, как он расспрашивал маму. Сначала — обычное детективное прикрытие: «И какой ненормальный мог сделать такое?», «Кто бы это ни был, подлеца надо сжечь заживо», «Если подпустишь нашу девочку к мосту, буду пороть тебя до слез», «Лучше ответь, кто это сделал, женщина, я же знаю, что ты знаешь». К концу недели уже обнажила свои острые зубы уверенность: «Выкладывай правду. Я великодушен я тебя прощу, дорогая, не буду наказывать», «Ну вот как мне заставить тебя говорить, не побив?», «Что хочешь, чтоб я прибил и тебя, и твоего белого дьявола? Этого ты хочешь?».

Потом он нашел словарь.

Правда в том, что сам по себе словарь английского языка ничего не доказывал. Отец и без того знал, что мы учим английский, что мама работает у пасторов в Святейшем Сердце; что благодаря этому мы платим за кров и еду, ведь того, что он зарабатывал рыбаком, едва хватало на выпивку. Он просто искал любой повод, пусть даже пустячный, — так Отелло хватило только платка жены. Мама упорно отрицала все обвинения, и он вскинулся, потребовал ответа: почему она прятала словарь на дне коробки для швейных принадлежностей, под пряжей и игольницами.

Мама не дрогнула. Тогда отец сорвался.

Он поволок ее за волосы к мосту, размахивая словарем, словно уличный проповедник — Библией, отбрыкиваясь от меня, когда я без толку пыталась укусить его за руку, пнуть по лодыжке, спасти маму.

— Ты что, не видишь? Не узнаешь собственный почерк, мелкая грязная дрянь? — ревело чудовище, колотя ее лбом о бетон.

— Нет, не вижу, пожалуйста, это не я, — умоляла мама.

— Не видишь? Так сейчас увидишь, — ответило чудовище.

Он избивал маму словарем по лицу. Когда обложка стала скользкой от крови, он запустил книгу в ручей и дальше бил голыми руками.

Остановился он, только когда ни мама, ни я уже не могли издать ни звука.

И я слышала, как он, запыхавшись, прошептал ей на ухо:

— Еще раз мне соврешь — сдам тебя япошкам. И будет твоя дочурка расти без мамы. Задумайся.

В тот день под мостом мама лишилась глаза.

А я — последней надежды на Божью помощь.

С тех пор я знала, что рассчитывать могу только на себя.

Лишь через три дня мама пришла в сознание. И в ту третью ночь я вновь увидела отвратительное зрелище: чудовище спало с мамой, приклеившись к ней, как изголодавшаяся пиявка, крепко обвив рукой ее шею.

Я смотрела на них, погруженных в сон. И меня наизнанку выворачивало от презрения.

На безмятежном лике чудовища была слабая улыбка. «Твоя мама у меня, — будто шептало оно притворным сюсюкающим голоском, источающим яд, как жадный младший братик, которого у меня никогда не было. — Она моя, она принадлежит мне. Тебе никогда не вырвать ее из моей хватки».

И впервые в жизни я испытала презрение к маме. Ненавидела ее за то, что она не может сбросить руку этого дьявола; ненавидела ее за бессилие.