Книга Кровавый вечер у продюсера, страница 39 – Николай Леонов, Алексей Макеев

— Просвещением полицаев относительно родословной соседей, — заметил Карин, — особенно небедных, тогда не брезговали.

— Соседи не выдали ее, потому что сами были Гузенко. Это был род чистокровных казаков, с чьими предками считались в самой Запорожской Сечи. Назар, муж Ханны, был старшим из семи братьев (остальные были бездетны и погибли к тому времени). Она уже успела родить ему первенца. Мальчика назвали Левой.

— Как Ричарда Львиное Сердце, — прошептала Антигона.

— Как многих еврейских мальчиков в Одессе, — улыбнулся ее наивности Гузенко.

Гурову она, правда, показалась кажущейся. За годы жизни с актрисой и общения с ее окружением он научился чувствовать фальшь на сцене и плохую игру.

— В общем, украинская фамилия мужа позволила Ханне сбежать с оккупированных территорий и вывезти оттуда сына, — попытался перехватить инициативу рассказчика у дяди явно сгоравший от ревности Даниэль.

Мая тут же поспешила поддержать сына:

— Продавая полученные в приданое ювелирные украшения, она сумела добраться до глубоко провинциального Энгельса…

— Для одесситов и Париж — грязная провинция, — поддел Карин.

— …где узнала, что овдовела, — проигнорировала его супруга.

— Да, Назар Гузенко, отец Левы, погиб, пойдя на таран немецкого самолета, — печально подтвердил Гузенко.

— Боже мой! — прошептала Кристина.

— И тогда, — весомо вступила Мара, — Ханна встретила настоящую любовь всей своей жизни — Яна Шмуклера, московского инженера.

— Вторые мужья редко бывают большой любовью, — заметил Гузенко. — Обычно такова первая.

— Бабушка Хана почти не вспоминала твоего деда, — отрезала Мара.

— Разве что его казацкую серьгу в ухе, — поддержала ее Мая.

Сестры явно выступали единым фронтом в этом споре о том, кто в семье главнее — одесские евреи-ювелиры Гузенко или московские интеллигенты Шмуклеры. Потомству более значимой ветви и полагалось играть в семейном бизнесе ведущую роль.

— Технический гений Ян Шмуклер был эвакуирован под Саратов вместе со столичным заводом, где трудился, — примиряющим тоном продолжил рассказ Гузенко. — Его разместили в одном из домов «очищенной» немецкой слободы.

* * *

Гуров не заметил, как официанты зажгли в комнате камин, чье горячее, темно-алое свечение будто оживило свечи. Девушки, которые сопровождали Гурина днем, наконец расслабились, почувствовав себя в своей стихии.

От ловко поданного горячего — оленины в клюквенном соусе с тимьяном и розмарином — на гостей, как благословение, исходил божественный, пряный аромат, к которому примешивался густой, уютный запах домашнего дрожжевого хлеба с тыквенными семечками.

— Бабушка вспоминала, что в углу стояла резная католическая исповедальня, приспособленная новыми хозяевами под скамейку с вешалкой, — оценив жест брата, низко заговорила Мара. — Их дети играли в войнушку глиняными рождественскими фигурками Марии, Иосифа, младенца Иисуса, волхвов и ослика Святого Семейства. На новогодней елке красовались хрустальные сосульки и снежинки непривычного разбеленного голубого цвета.

— Мы слушали эти истории под Новый год, — нежно глядя на сына, заговорила Мая. — И перед глазами вставали тревожные лица эвакуированных заводчан, счастливая возня их детей, которые получали неслыханное по тем временам лакомство — жмых.

— С маслобойного завода, — глядя на огонь, отрешенно добавил Гузенко. Гуров заметил, каким темным и зловещим кажется в свете огней его вино в бокале.