Онлайн книга «Кровавый вечер у продюсера»
|
Гуров заметил, что лица Ники и Антигоны вытянулись. Даже Вера Ножкина с беспокойством посмотрела на Гурина: уж не нашел ли себе продюсер новую, самую перспективную для продвижения звезду? — Дело в том, — Гузенко смотрел вглубь себя, словно читал собственный, написанный много лет назад, сокровенный дневник, — что Рива из «Легкого дыхания» — наиболее реалистичный из образов, когда-либо показанных в продюсируемых мной фильмов. Вера не даст соврать: ее консультантом во время работы над сценарием был не сторонний историк, а я сам. Ножкина настороженно выпрямила спину: — Все так. Актеры переглянулись. Ника помнила, как для картины, где она играла деревенскую колдовку, забитую на похоронах возлюбленного односельчанами в далекой сибирской деревне, Гузенко, помимо двух историков, нанял фольклориста и двух учеников эксцентричной, гневливой и страстной Джуны Давиташвили, один из которых, по слухам, заодно помог ему разорить прокатчика конкурирующего фильма. — Ведь прототип Ревы — известная в узких кругах некая Ханна Гольдарб. — Гузенко внимательно посмотрел на сестер: — Наша бабушка, которая вышла замуж в роковом сороковом году. Антигона неслышно порхнула к старинному патефону в углу комнаты, и он запел голосами Вадима и Валерия Мищуков, которые всегда напоминали Гурову о первой встрече с Марией. Их «Ночной дождь» на стихи Арсения Тарковского будто рассказывал их историю вплоть до кратковременного, глупого расставания, когда он впервые осознал отрицаемую прежде боль сердца. Но сейчас жало звукоснимателя скользило по другой бороздке пластинки, и из рупора лились стихи Александра Межирова: Летних сумерек истома У рояля на крыле. На квартире замнаркома Вечеринка в полумгле. Руки слабы, плечи узки, Времени бесшумный гон, И девятиклассниц блузки, Пахнущие утюгом… Пограничная эпоха, Шаг от мира до войны. На «отлично» и на «плохо» Все экзамены сданы. Замнаркома нету дома, Нету дома, как всегда. Слишком поздно для субботы, Не вернулся он с работы, Не вернется никогда. Вечеринка молодая, Времени бесшумный лет. С временем не совпадая Ляля Черная поет, И цыганский тот анапест Дышит в души горячо, Окна звонкие крест-накрест Не заклеены еще. И опять над радиолой К потолку наискосок Поднимается веселый Упоительный вальсок. И под вальс веселой Вены, Шаг не замедляя свой, Парами в передвоенный Роковой сороковой. Гуров чувствовал, что, как и остальные, поддается магии музыки, воскрешающей далекое время юности его родителей. — Этим фильмом, — продолжал Гузенко, — я хочу поспорить с самим Геннадием Шпаликовым. — Миссия невыполнима, — скривилась Ножкина. — Геннадий Шпаликов — это такой бог всех российских сценаристов. «Я шагаю по Москве» и «Мне двадцать лет», помнишь? — шепнула Гурову Мария, когда продюсер уже начал читать стихотворение: По несчастью или к счастью, Истина проста: Никогда не возвращайся В прежние места. Даже если пепелище Выглядит вполне, Не найти того, что ищем, Ни тебе, ни мне. Путешествие в обратно Я бы запретил, Я прошу тебя, как брата… — Душу не мути, — подхватил Гурин. Гурова поразило, какой у него на самом деле низкий и звучный голос. Он совершенно не вязался с этой брутальной внешностью норда-пассионария, который запросто может держать в своем особняке меч Одина. Это был голос певца, получившего классическое консерваторское образование у скромных учителей из провинции, педантичных консерваторов, уверенных, что в стенах их аудиторий и концертных залов рождается артист. |