Книга Благородный детектив из Токио, страница 74 – Идзуми Аидзава

— Вот именно. Этот цвет был символом «зеленого художника» Соуна. А здесь его нет. Почему? Потому что на портрете подделка. Настоящей писательницей была не ты.

Рихито и Риндзо осторожно сняли полотно с мольберта. Дворецкий достал из ящика гвоздодер и поддел гвозди, которые крепили холст к раме. Послышался треск, и из-под одной картины выглянула другая.

— Еще одна?! – ахнула Итика.

Под портретом Микагэ скрывался второй, с которого теперь на всех смотрела девушка в зеленом платье и с косичками, окруженная травами и птицами.

— Нан… Нанако… – прошептала Микагэ.

— Именно, – сказал Рихито. – Вот он – истинный «Портрет писательницы». Настоящая работа Соуна. Он все знал и оставил это послание как доказательство.

Он перевернул снятое полотно. На обратной стороне каллиграфическим почерком было выведено: «Фальшивкам не место в моем доме».

— А-а… – из груди Микагэ вырвался сдавленный крик. Она опустилась на колени, обхватив голову.

— И я не хотел стать одним из тех, кому ты лгала, Микагэ, – тихо сказал Рихито. Эхо его голоса отразилось от расписанных стен и постепенно угасло.

1

Будничное облачное небо угрожало в любой момент разразиться дождем. Итика перестала подметать, вздохнула и подняла взгляд. Сезон дождей вступил в свои права. Сырые и унылые дни тянулись один за другим. Отсутствие солнца бесконечно угнетало девушку. Впрочем, не только это заставляло ее грустить. Серое небо и одиночество в глазах детектива, мелькнувшее в памяти, слились в единое целое.

Рихито…

Прошло десять дней с тех пор, как все тайны дома Мёдзин были раскрыты. Благодаря догадкам Рихито, код от сейфа нашли, и он подошел. При адвокате, в соответствии со всеми формальностями, сейф вскрыли. Внутри действительно лежало завещание, написанное рукой Соуна:

«Загородный дом в г. Каруидзаве, автомобиль и ювелирные изделия я завещаю Микагэ Мёдзин. Особняк в квартале Кита и все оставленные там работы переходят Нанако Вакабаяси. Денежные средства и ценные бумаги разделить между ними же поровну».

В сейфе, помимо завещания, лежал и личный блокнот художника. Он служил ему ежедневником и записной книжкой для идей одновременно. От каждой строчки веяло его тревогами и сожалением.

Оказалось, Соун знал, что Микагэ поддельная писательница. Он понял это примерно за полгода до смерти и собирался поговорить с дочерью, когда придет время. В его записях ясно читалась боль человека любящего, но раздираемого сомнениями. Он писал:

«Если Микагэ продолжит играть роль писательницы, используя Нанако, она рано или поздно опустится на самое дно. Остановить ее до того, как это случится, – мой долг как отца».

После смерти жены Соун мучился виной: он не смог уделять дочери достаточно внимания. Он хотел остановить Микагэ, но не потому, что злился из-за ее поведения, а даже наоборот. Он ее любил. А то, что он включил Нанако в завещание, – дань уважения. Он хотел, чтобы его работы достались тому, кто действительно их ценил. Например, девушке, которая любила даже его каракули на стенах.

«Нанако обладает редким талантом. Пусть выпускает книги под своим именем. Я искренне желаю ей счастья».

Эти слова завершали его дневник. Прочитав все это, Нанако решилась. Она пришла к издателям, рассказала, что все романы, опубликованные под именем Микагэ, на самом деле ее. Микагэ признала все и публично принесла извинения. Похоже, своими последними словами отец достучался и до нее.