Книга Поручик Ржевский и дама-вампир, страница 167 – Иван Гамаюнов

— Вот! — воскликнул он, обращаясь в первую очередь к Тайницкому. — Вот оно — настоящее искусство! Актриса-то — холопка, корова деревенская, а как владеет чувствами зрителей! Ах, какой голос! А дикция, будто за границей играть учили! Ну и… скажу без ложной скромности: текст, который вложен в уста этой актрисы, тоже хорош.

— А не чуешь, упырь, — повернулась к нему Полуша, — что ты это всё будто про самого себя сочинил? Не знаю, что такое конституция, но остальные слова будто про тебя! Про то, как ты меня украл и мучил в неволе. На цепи не держал, но люди твои мне ни одного лишнего шага ступить не давали.

— А всего-то и нужно было, чтобы в роль лучше вжилась, — будто не слыша её, сказал Крестовский-Костяшкин. — Да, искусство требует некоторых жертв. Но результат оправдан.

Полуша ответила ему ещё одной горькой улыбкой и продолжала монолог:

— Ему улыбки я дарю. Ему — российскому царю. Одна тоска в улыбках тех, наполнен горечью мой смех. Но притворяется тиран, что он не видит моих ран. Оторвано и там и тут. Австрийцы Краков заберут. Я вся истерзана, в крови. Тиран же требует любви! Должна его я полюбить, по правилам России жить. Россия — вот моя тюрьма. Я в ней томлюсь, схожу с ума. Российский царь — тюремщик мой. Один ушёл, пришёл другой.

Толпа крестьян загудела в негодовании:

— Ты что такое говоришь, Полушка? Это тебя упырь подучил царя бранить?

— Не ругайте Полушу! — воскликнул Тайницкий. — Она умница, раз всё это запомнила. Теперь у меня есть достаточный повод, чтобы доложить государю. Здесь хула и на покойного государя Александра Павловича, и на нынешнего — Николая Павловича.

— А про что это всё было? — спросил Ржевский. — Я ничего не понял.

Тайницкий охотно пояснил:

— Это рассказ о судьбе Польши в пятнадцатом году, после окончания войн с Наполеоном и Венского конгресса. Польша в сильно урезанном виде вошла в состав России. Тираном назван покойный император Александр Павлович, который искренне полагал, что Польша должна быть ему благодарна, ведь он спас её от полного исчезновения и подарил ей конституцию. Но, как мы видим из пьесы, поляки не оценили оказанную милость. И нового императора тоже считают тираном. — Он обернулся к Крестовскому-Костяшкину. — Владислав Казимирович, а кому вы собирались показывать эту пьесу? Своим друзьям из Патриотического общества?

Тот хмыкнул:

— Я бы тогда не на русском пьесу сочинял, а на польском.

— Ага! — обрадовался Тайницкий. — Значит, друзья в Патриотическом обществе у вас всё-таки есть!

— Есть, — согласился Крестовский-Костяшкин. — А разве эта организация запрещена?

— Можете считать, что её больше нет, — ответил Тайницкий. — Большинство тех, кто в ней состоит, уже арестованы. — Следователь задумался на мгновение. — А всё-таки на что вы рассчитывали? Кому и где собирались показывать пьесу, которая не одобрена цензурой?

— На силу искусства я рассчитывал, — сказал Крестовский-Костяшкин. — Истинное искусство всегда пробьёт себе дорогу. Вот есть такая пьеса «Горе от ума». Она тоже цензурой не одобрена и нигде не ставилась, однако вся Россия её знает.

— Ну, положим, не вся, — заметил Ржевский.

— О вас и речи нет, — буркнул Крестовский-Костяшкин. — Я рассчитывал на людей мыслящих. Мыслящие люди готовы ради искусства даже из Петербурга ехать в нашу глушь. Вот им бы я пьесу и показывал в своём театре. И, возможно, смог бы таким образом повлиять на судьбу Польши. Ведь та же пьеса «Горе от ума» очень сильно влияет на людей. На мыслящих людей, конечно.