Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 17 – Иван Гамаюнов

Её звали Анна Львовна Рыкова. На Тасенькиной свадьбе она исполняла роль посажённой матери, и получилось это вовсе не случайно. Тасенькины родители долго уговаривали Анну Львовну оказать им честь, ведь эта дама занимала в тверском обществе особое положение. Она уже много лет возглавляла местный поэтический клуб — организацию очень влиятельную.

Поначалу двери клуба были открыты для всех, кто принадлежал к дворянскому сословию, но под началом Анны Львовны это сообщество стало чисто женским. Мужчины покинули его, и казалось, что клуб захиреет, но случилось иначе — он вступил в пору своего наивысшего расцвета!

Сделавшись чем-то вроде женской масонской ложи, куда мужчины не допускались, клуб обрёл в городе огромное значение — начал влиять на сферы, никак не связанные с поэзией. Если в недрах клуба рождалось мнение, то уже на следующий день (в крайнем случае, через два дня) это мнение начинали разделять многие тверские дамы. Даже те, которые в клубе не состояли. А через них мнение быстро овладевало умами мужской части города.

Тасенькину репутацию, подпорченную прошлогодней историей с Ржевским, нельзя было восстановить одной лишь вестью о свадьбе с младшим Бобричем. Требовалась помощь Анны Львовны, дабы известие хорошо приняли.

Конечно, Тасенькина матушка, княгиня Мещерская, тоже заметно влияла на умы благодаря своей привычке говорить прямо, но это не шло ни в какое сравнение с могуществом председательницы поэтического клуба. Перед Анной Львовной княгиня Мещерская преклонялась и всегда говорила о ней с теплотой — так же, как об англичанах и Англии.

Семейство Бобричей, понимая значение этой дамы-поэтессы, тоже трепетало перед ней. Глава семейства, Алексей Михайлович Бобрич, даже сказал Ржевскому:

— Не дай вам Бог не понравиться этой даме.

— Понял, — ответил поручик. И с того дня делал всё, чтобы понравиться Анне Львовне, то есть принялся ухаживать за ней.

Правда, вскоре выяснилось, что Ржевский понял не так. Алексей Михайлович не это имел в виду и лишь хотел, чтобы поручик вёл себя любезно. Однако отступать было поздно.

— Нет, Алексей Михайлович, — возразил Ржевский в ответ на предложение аккуратно свернуть неуместные ухаживания. — Если я теперь отступлю, госпожа Рыкова решит, что недостаточно мне понравилась.

— Ей всё равно. Она ведь не приняла ваших ухаживаний.

— Ничего вы не понимаете, — продолжал возражать поручик. — Она из той породы дам, которые никаких ухаживаний не принимают, но если видят, что поклонник отступился, то обижаются смертельно. А если госпожа Рыкова обидится, то не только на меня, но и на вас всех.

— На всех нас? — удивился старший Бобрич. — За что?

— За то, что вы её со мной познакомили, — пояснил Ржевский. — Она тогда всем нам жизнь испортит.

Алексей Михайлович вздохнул.

— Ох, во что же вы нас втянули…

— А нечего так двусмысленно выражаться! — парировал Ржевский. — Вы же сами сказали, что я должен понравиться госпоже Рыковой. Теперь я обязан продолжать ей нравиться.

И вот поручик, снова явившись в дом Мещерских, встретил там Анну Львовну, поэтому вместо приветствия отпустил комплимент:

— Мадам, видя вас, я вспоминаю о латыни.

Рыкова нахмурилась.

— И что у меня с ней общего? Латынь — древний язык. А я разве древняя?

— Конечно, нет, мадам! — с чувством произнёс Ржевский. — Латынь напоминает мне вас, потому что я никогда ею не овладею.