Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 134 – Иван Гамаюнов

Однако Ржевского в этот раз было не так легко остановить. Поручик встал из-за стола и, быстрым шагом подойдя к собеседнику, произнёс:

— Здесь дамы, поэтому дальнейшее я вам скажу на ухо.

Следующие полминуты Ржевский с жаром что-то шептал, а когда закончил, то Петруша только пожал плечами:

— Это всё, что вы можете сказать? Обычная низкая хула.

— Отчего же низкая? — спросил поручик. — Высокая. Шесть этажей.

Теперь уже вмешалась княгиня София Сергеевна:

— Александр Аполлонович, уймитесь. И извинитесь перед моим сыном.

Если бы Ржевский затевал эту ссору ради себя, то извиняться бы не стал, но он затеял её ради Пушкина, а поэт уже успел отойти к другим столам, то есть его инкогнито было вне опасности.

— Извините, Пётр Иванович. Погорячился, — пробурчал поручик и вернулся на своё место.

* * *

К началу второго часа гости так развеселились, что уже сами подзывали к себе «цыгана» и предлагали ему свои наполненные бокалы, а взамен просили спеть ту или иную песню.

Денег у гостей при себе не было, поэтому расплачиваться они могли только напитками и закуской. Пушкин торговался, набивал цену за каждую новую песню, и это ещё больше всех забавляло, как и его охота за лакеями, разносившими еду и напитки.

Поэт увязывался то за одним лакеем, то за другим, пытаясь ухватить что-то с подноса, но слуги знали своё дело, поэтому ловко уворачивались, и добыча доставалась охотнику далеко не всегда.

Последняя погоня тоже закончилась неудачей, но Пушкина это почему-то раздосадовало. Вместо того чтобы улыбнуться и развести руками, как в прошлые разы, он начал хмуриться.

Тасенька, видя это, поспешила исправить положение:

— Друг мой, прошу вас, идите сюда! — позвала она Пушкина, а сама встала из-за стола. — Я хотела бы выпить с вами за будущее русской поэзии, которую вы сегодня так блестяще представляете. Вы ведь мне не откажете?

Лакеи поставили перед Тасенькой два новых бокала с шампанским, один из которых она сама подала поэту, вмиг повеселевшему.

В наступившей тишине раздался хрустальный звон, а Пушкин и Тасенька одновременно провозгласили:

— За поэзию!

Петя Бобрич решил этот тост поддержать:

— За поэзию! — Он повернулся со своим бокалом к Анне Львовне, которая нехотя подняла свой.

Ржевский тоже поднял, а за ним — Петины родители. По другую сторону от новобрачной генерал Ветвисторогов тоже поднял бокал и чокнулся с Белобровкиной, сидевшей рядом.

— Можно и за поэзию, — одобрила старушка, чокаясь с князем Иваном Сергеевичем.

— За поэзию! — грянула вся зала, но этот тост был прерван пронзительным криком Рыковой.

— Это что такое⁈ — возопила она, вскочив и указывая на стол.

Ржевский проследил за её указательным пальцем и увидел две монеты — золотые николаевские пятирублёвки, которые плясали на белой скатерти, перекатываясь с ребра на ребро. Значит, только что откуда-то выкатились или выпали.

Откуда они взялись, сразу стало ясно, ведь Пушкин в растерянности смотрел на правый рукав своей красной цыганской рубахи, чуть приспущенный. Рукав, как и полагается у цыган, был широкий, с манжетой на завязках.

Поручик мысленно похолодел. Мелькнула мысль: «А ведь меня словно кто-то предупреждал, что те монеты никому отдавать не надо». Николаевские пятирублёвки, конечно, были теми самыми, которые Ржевский на полпути в собор вытащил из Тасенькиных туфель, а когда закрывал дверь её кареты, то отдал эти деньги Пушкину.