Книга Ритуал для посвященных, страница 116 – Геннадий Сорокин

Долголеев по-дружески ткнул локтем Воронова.

— С «научкой» поможешь?

— Ох уж это «сказковедение»!

— Чего-чего? Ты где таких слов нахватался?

— Сам придумал. Научный коммунизм — это самое настоящее сказковедение, изучение того, чего нет. Научный коммунизм так же реалистичен, как сказка «Три поросенка». Шел волк, хотел съесть поросят, попал в капкан и погиб. Или одумался и стал вегетарианцем. У этой сказки можно придумать любой конец, но никому на свете не приходит мысль изучать ее как научную дисциплину.

— Так ты поможешь?

— Помогу.

Экзамены у заочников принимал подполковник Рахматуллин, флегматичный мужчина средних лет. Воронова он считал своим будущим коллегой, преподавателем кафедры философии.

— За экзамен можешь не волноваться, — сказал он. — Из Москвы пришло негласное указание по научному коммунизму всем заочникам выставить положительные оценки. Похоже, в идеологическом отделе ЦК КПСС не знают, куда идти дальше. Ты заметил, что лозунги на плакатах стали другими? «Перестройка, гласность, ускорение!» «Наша цель — коммунизм» уже нигде не пишут. Грядут новые времена.

Воронов не стал вдаваться в философский диспут, поблагодарил преподавателя и ушел по своим делам. Ни Демидова, ни Долголеева он больше не видел. «Парадокс большого города» или «одиночество в толпе» — аксиомы прикладной социологии. При определенных обстоятельствах, главным образом при отсутствии желания встретится с каким-либо давним знакомым, вероятность встречи с ним тем меньше, чем больше город, где вы ранее регулярно встречались. Гуляя по тем же самым улицам, паркам и бульварам, бывших знакомых не встретишь годами. Куда они исчезают, если работают там же и там же живут — загадка, не поддающаяся логическому объяснению.

Перед отъездом на каникулы Воронов зашел к Архирейскому. Вадим Петрович, накануне вернувшийся с конференции социологов в Москве, был непривычно возбужден. Чувствовалось, что столичные новости произвели на него впечатление.

— Садись! — предложил он Воронову. — У меня есть что рассказать, только подождем одну минуту. Рашид Махмудович должен зайти.

Постучавшись, вошел Рахматуллин, в начале месяца назначенный заместителем начальника кафедры философии. После решения административных вопросов Архирейский велел секретарше принести чай и поведал гостям о своей поездке на конференцию.

— Скукотища была — просто жуть! Ни одного свежего слова, ни одной новой идеи. Мое ощущение от конференции — в стране грядут большие перемены, но говорить о них пока опасаются. Ждут решения высшего партийного руководства. Я бы уехал из Москвы с чувством зря потерянного времени, но у родителей наверстал упущенное.

Отец Архирейского был известным историком, общепризнанным специалистом по Смутному времени. С лекциями об освобождении Москвы войсками народного ополчения Архирейский-старший выступал в самых престижных университетах Европы и США. Его монографию о Лжедмитрии I изучали в Сорбонне. В университеты Польши советского историка не приглашали. В Прибалтике его монографии были под негласным запретом.

— Собрались у отца историки и философы — все ученые с мировыми именами, — начал рассказ начальник кафедры. — Слово за слово, разгорелся спор о перестройке и ее последствиях для страны. Оказывается, идеологический отдел ЦК КПСС решил изменить вектор развития общества и в качестве обоснования этих изменений подвести под новый курс партии новую идеологическую базу.