Книга Убийство в садовом домике, страница 101 – Геннадий Сорокин

Семенюк кивнул: «Я в курсе их отношений».

— У Фурмана был пунктик: он пил воду только из родника, – продолжил Пряников. – Водопроводной водой брезговал, считал, что она по трубам ржавая идет. За водой для чая или супа он своего сына гонял. Идти до родника не близко. Примерно километр в одну сторону. Пацан его с десятилитровой канистрой класса с шестого за водой ходил. Здоровому мужику и то полную канистру тащить в такую даль затруднительно, а он ребенка гонял. Естественно, тот ходил за водой по часу, а то и больше. Обратный путь для него был нелегким. Без нескольких остановок дойти не удавалось.

— Он таскал полные канистры, чтобы два раза не ходить? – догадался Семенюк.

— Конечно! – подтвердил приятель. – У меня сосед-буденновец. Лет ему очень много, около девяноста, наверное. Про себя он говорил, что с самим Буденным был знаком, вместе в Гражданскую войну в Первой конной армии воевал. Старик этот маялся от недостатка общения. Поговорить он ох как любил, а не с кем! Кому интересны его старческие разговоры? К тому же у старика был сложный характер, вспыльчивый. Короче, каждое лето старик вытаскивал на аллею к своему забору лавочку и сидел там днем в тени от ранетки. Кто мимо идет, того остановит, о жизни расспросит. Сын Фурмана стал у его участка останавливаться, со стариком парой слов перекидываться, потом они, если так можно выразиться, подружились. Старик стал его в свою усадьбу приглашать, чаем угощал, о своей боевой молодости рассказывал. Пока никто не видит, папироску даст, а когда пацану домой идти, то сорвет ему перышко чеснока, тот закусит, и запаха табака нет! Сын Фурмана от одиночества страдал еще больше, чем буденновец. Представь, тот хоть с соседями мог поговорить, позубоскалить, а подростку с кем в садах общаться? Ровесников нет, а если есть, то они на дальних участках. Со взрослыми он говорить не будет, домой, в город, не вырваться. Папаша его словно цепного кобеля при себе держал, работать на участке заставлял, за водой гонял и считал, что он правильно воспитывает сына, к труду приобщает. Короче, в то лето шел пацан мимо аллеи, встал у лавочки у дома буденновца и руку в кармане держит, к паху прижимает, от боли морщится. Моя жена тут же выскочила на аллею и говорит:

«Что с тобой? А ну, руку убери и показывай!»

Пацан покраснел, штаны снимать не хочет. Вышел старик и говорит:

«Снимай штаны, паскудник! Что ты там спрятал?»

Тут я вышел, на него надавил, и паренек вынужден был снять штаны, а там грыжа вылезла! У меня жена как взбесилась. Помчалась к Фурману и переполошила всю округу. Говорит:

«Ты что, сволочь, с ребенком делаешь? У него грыжу в любой момент защемить может, а ты его за водой гоняешь?»

Подбежал старик-буденновец и тоже стал Фурмана костерить:

«Отвечай, сукин сын! Я зачем кровь на войне проливал? Чтобы ты, буржуйское отродье, подрастающее поколение угробил? Какой из него теперь боец, если он винтовку в руках держать не сможет?»

Фурман за словом в карман не полез и таких матов в ответ наговорил, что мы с ним чуть не подрались. Он кричит:

«Вы в мои дела не лезьте! Мой сын, как хочу, так и воспитываю».

Прибежала Маслова. Узнала, в чем дело, велела парню снять штаны и показать, что случилось. Как увидела, что у пацана грыжа вылезла, так тут же взяла все в свои руки. Ее муж отвез парнишку в больницу, и его в тот же день прооперировали. Врач сказал: еще немного, и зашивать грыжу было бы уже поздно.