Книга Кто шепчет в темноте?, страница 78 – Джон Диксон Карр

— Продолжайте!

— Фей Сетон одна из самых оболганных, измученных и… и обиженных женщин из всех, какие мне известны. Все, что я пыталась выяснить, – способна ли она лишить человека жизни, потому что я не знала ни единой подробности об этом убийстве. И между прочим, Фей следовало бы оправдать, даже если бы она действительно убила кого-то! Однако вы могли уяснить из рассказа профессора Риго, что она все же не делала этого. И я была в полном недоумении.

Барбара коротко и слабо всплеснула руками.

— Если помните, в «Белтринге» меня мало что интересовало, кроме самого убийства. То, что происходило до него, обвинение в аморальности и… и еще одной нелепости, из-за которой ее едва не побили камнями крестьяне, – все это не важно. Поскольку все это было намеренной, жестокой выдумкой от начала и до конца.

Голос Барбары зазвенел:

— Я это знала. Я могу доказать. У меня целая пачка писем, чтобы это доказать. Эта женщина жила в аду из-за лживых сплетен, настроивших против нее даже полицию и, вероятно, разрушивших ее жизнь. Я могла бы помочь ей. Я могу ей помочь. Но я такая трусиха! Такая трусиха! Такая трусиха!

— «Лестер-сквер»! – пропел кондуктор.

Человека два вошли. Но длинный разогретый вагон подземки по-прежнему был почти пуст. Австралийский солдат похрапывал. Кнопка звякнула, устанавливая связь с машинистом впереди, двери сомкнулись. До «Камден-Тауна» было еще порядочно.

Майлз ничего не замечал. Он снова находился на верхнем этаже ресторана «Белтринг», глядя на Барбару Морелл, сидящую напротив профессора Риго за столом; он видел выражение в ее глазах, слышал то странное приглушенное восклицание – недоверчивое или презрительное, – когда она отмахнулась, как от чего-то неважного, услышав, что Ховард Брук вслух проклинал Фей Сетон посреди банка «Лионский кредит».

Майлз находил каждому слову, каждому жесту место в орнаменте, который до сих пор не складывался.

— Профессор Риго, – продолжала Барбара, – очень наблюдателен, он точно описывает события. Однако он так и не понял, вообще не понял, что кроется за ними. Я готова была разрыдаться, когда он сказал в шутку, что был слеп, как летучая мышь или сова. Потому что в некотором смысле это была истинная правда.

Ведь целое лето профессор Риго стоял за плечом Гарри Брука. Он поучал Гарри, он формировал его вкусы, он влиял на него. Однако так и не угадал правду. Гарри, при всех своих спортивных задатках и приятной внешности, а он, – прибавила Барбара с презрением, – должно быть, казался весьма милым мальчиком, – все равно оставался рыбиной с холодным сердцем, твердо вознамерившейся плыть своим путем.

«С холодным сердцем. С холодным сердцем». Где же Майлз слышал это определение раньше?

Барбара закусила губу.

— Помните, – сказала она, – Гарри больше всего на свете хотел стать художником?

— Да. Помню.

— И он часто ссорился из-за этого с родителями. После чего, как описывает профессор Риго, обычно изо всех сил лупил по теннисному мячу или же уходил на лужайку и усаживался «с побелевшим лицом и мрачно сыпал проклятиями про себя».

— Это я тоже помню.

— Гарри знал: это единственное, на что его родители никогда не дадут согласия. Они в самом деле боготворили его, но как раз потому, что боготворили, они никогда не одобрили бы его план. А он был… был недостаточно мужчина, чтобы отказаться от таких денег и выживать самостоятельно. Простите, что говорю так, – беспомощно прибавила Барбара, – просто это правда. И вот Гарри, задолго до появления Фей Сетон, начал строить планы в своем чудовищном маленьком умишке, как же заставить их согласиться.