Книга Ночное плавание, страница 22 – Меган Голдин

Для меня прошлое – как передержанная фотография: такая ослепительно яркая, что на нее нельзя смотреть невооруженным глазом. Наполненная моментами, слишком болезненными, гораздо сильнее слабого привкуса горько-сладкого воспоминания, затерянного во времени.

Находясь здесь, в Неаполисе, впервые с тех пор, как была ребенком, я пришла к выводу, что для того, чтобы преодолеть свое прошлое, я должна его вспомнить. Каждую деталь. От трогательного до тривиального и да, даже ужасающего.

Когда я возвращаюсь в знакомое место или натыкаюсь на запах, который возвращает меня в раннее детство, или даже пробую еду, которую не ела с юности, я вижу моментальный снимок забытых воспоминаний. Это помогает мне вспоминать. Как ни странно, писать вам эти письма тоже помогает.

Это мучительно, это вскрытие моих эмоциональных ран. Если мои просьбы разделить бремя – для вас слишком, то смело рвите мои письма. Я не буду вас осуждать. Но писать все равно продолжу. Я нахожу эти письма катарсисом. Мне может потребоваться некоторое время, чтобы рассказать всю свою историю. Часть ее зарыта так глубоко, что мне нужно переварить ее, прежде чем сформулировать в слова.

Так на чем мы остановились, Рэйчел? Теперь я вспомнила. Я рассказывала вам о маме. Сначала она отмахнулась от своего диагноза, как от пустяка. Еще одно препятствие, которое нужно преодолеть, в жизни, полной препятствий. Через восемь месяцев после постановки диагноза она чувствовала себя хуже, чем когда-либо, и пыталась притворяться, что все в порядке.

В первый день школьных каникул мама настояла на том, чтобы высадить нас на пляже. Она остановила свой потрепанный седан на грязной парковке, не заглушая тарахтящий двигатель, пока открывала багажник. Дженни вышла, чтобы забрать нашу пляжную сумку и полотенца.

Пока Дженни ненадолго отвлеклась, мама сунула мне деньги.

— На мороженое, – прошептала она. – Не говори Дженни, откуда они. Она заставит тебя их вернуть.

Я скомкала купюру в кулаке.

— Повеселитесь, – сказала мама, посылая нам воздушные поцелуи и резко трогаясь с места. Она ехала в больницу на прием. – Я буду ждать вас обеих к ужину. Ни секундой раньше.

— Конечно, мам, – сказала Дженни.

Ее голос заглушил грохот машины. Ей срочно требовался ремонт, который она не получит, если только не сломается окончательно. С тех пор как маме поставили диагноз, она не работала на постоянной работе. Она работала, когда могла, а это случалось все реже и реже. Когда ей удавалось попасть на смену, она приходила домой вся мертвенно-бледная. Ей требовалось несколько дней, чтобы прийти в себя.

Дженни, должно быть, видела, как я тайком сунула деньги в карман шорт, когда мы шли по тропинке к пляжу. Она знала маму лучше меня.

— Отдай.

Дженни протянула руку.

— Что отдать? – спросила я, изображая неведение.

— Ты знаешь, что.

— Мама дала их мне. Это на мороженое.

— Нам не нужно мороженое.

Дженни продолжала держать раскрытую ладонь.

Я отдала смятую купюру. Маленький гамбит мамы не сработал. Иногда казалось, что Дженни – единственная взрослая в нашей семье.

Мы с Дженни нашли место на песке недалеко от причала Моррисонс-Пойнт. Все утро приходили ее школьные друзья. Они собирались около нас небольшими компаниями, лежа на полотенцах и слушая музыку из бумбоксов.