Книга Короли городских окраин, страница 102 – Валерий Шарапов

Оперативник замер за столом, так и не донеся руку до затихающего шрама. А Колька все говорил и говорил: про завод и про отца, про растяпу Светку и про заточку Михана, про пионерское собрание, про Олю. Все, что накопилось за несколько лет, вставало в горле комом, мучило во время ночных кошмаров. Акимов слушал его внимательно, всматриваясь в каждое движение глаз, понимая, что мальчишка не врет. И правда жалеет и не знает, как отмотать время назад и исправить все, что успел он натворить по человеческой слабости.

После Колькиного рассказа Акимов подвинул ему чернильницу, перо и лист бумаги.

— Пиши чистосердечное признание, как грабил вместе с бандой. За сотрудничество со следствием смягчают наказание. Наворотил ты, конечно, делов, парень. А Черепанова где найти, знаешь? Кто с тобой был, что за мальчишки?

Пока Колька писал лист за листом, марая бумагу чернотой своей воровской жизни, и отвечал на вопросы лейтенанта Акимова, его приятели-беспризорники крались по серым, еще пустынным улицам к своему обиталищу. В родных стенах обстоятельный Пельмень, оголодав, принялся греть воду, чтобы соорудить из грязного пшена похлебку. Он помешивал ложкой в котелке, дул, пробовал, словно и не было в его жизни прошедшей ночи. Чуткий Яшка метался из угла в угол в маятной тоске. Он даже ушел в глубину развалин, где между обломками кирпичей пробивалась молодая весенняя травка. Растер между пальцев сочные травинки, так что кожа стала влажной и липкой. Вдохнул густой запах новой жизни. Ему хотелось хоть на минуту вспомнить деревню, окунуться в прошлое, забыть о событиях ночи. Это чувство холодило изнутри, скребло острыми когтями.

Анчутка прикрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти теплую душистую свободу. Но наверху что-то стукнуло, липкий ужас придавил его на месте. Он бросился, спотыкаясь о битый кирпич, к костру. Схватил мешок и суетливо начал запихивать в него нехитрые пожитки: сменную одежку, пару кульков с провизией, теплую шинель в прорехах.

— Ты чего? – Пельмень так и застыл у костра с ложкой в руках.

Анчутка с раздувшимися ноздрями, взъерошенный, заозирался и прошептал:

— Милиция, Андрюшка. Бежать надо отсюда. Заберут и в тюрьму засадят.

— Никуда я не побегу, – надулся Пельмень. – У меня тут матрас и одеяло. Мы не утащим все. Не хочу я.

— Потом вернемся за матрасом, заберем все. – Яшка взмолился, ухватил товарища за шею и горячо зашептал прямо в ухо: – Нельзя здесь оставаться, найдут нас. Давай шинель заберем да на пару дней спрячемся. Не хочу я в тюрьму, Андрюшка! Чую, выследили они нас!

Словно в доказательство его слов наверху что-то опять зашуршало, и покатилась россыпь мелких камушков. Пельмень тоже вздрогнул от страха. Варево вскипело и с шипением полезло через край. Мальчишка выругался и бросился снимать котелок с огня. Осторожно поставил его на землю и твердо заявил:

— Не буду убегать! Если милиция придет, так сначала я об нее свои кулаки почешу! – Он сжал сильные пальцы в тяжелый слиток и погрозил в сторону багряных закатных всполохов, видневшихся между зубьев кирпичного разлома. Парень с усилием надавил на плечо друга, так что тому пришлось опуститься на большой камень, который служил ребятам стулом. – Сядь. Поедим. На голодное брюхо жить тяжко. А там решим.