Книга Самый приметный убийца, страница 47 – Валерий Шарапов

— Свети.

Но стоило ей в Колькины руки попасть, как она, сволочная, вдруг вспыхнула и погасла. Сколько он ни чиркал, она никак не слушалась.

— Спички в кармане, быстро! – зло прошипел Ворона.

Колька запустил руки в его карманы, порылся среди чего-то металлического-звенящего, выловил коробок, зажег огонек. Ворона, вцепившись стальными пальцами, со скрежетом провернул ключ. Дверь поддалась.

Сбежали по ступенькам. Ящики с маслом и сгущенкой отыскались быстро, поскольку они единственные были деревянные. Схватили каждый по одному, понеслись вверх. Так и казалось, что слышатся уже шаги и голоса – и все-таки в столовке никого не было.

— Сигай в окно, принимай, – приказал Ворона, Колька подчинился.

Споро, почти бесшумно эвакуировались в окно, снова подхватили ящики и помчались к заднему двору. И только когда затолкали свой груз глубоко за поленья, перевели дух.

— Закуривай, – предложил Ворона, протягивая пачку, которая так и плясала в его руках.

— У самого клешни ходуном ходят, – признался Колька, – как будто сам тибрил. Красавец, быстро сообразил.

— Ладно. Что я, западло? Хорошая баба, не воровка, нешто допущу.

Колька спросил напрямик:

— Матюха, что у тебя в карманах звенит?

— Патроны, – так же прямо ответил Ворона.

— Что за патроны?

— Для «вальтера» патроны. А что?

— Откуда?

Матвей удивился:

— Ты что, Николка? Сам выточил, на «хаузере» – плевое дело.

Нет, он в самом деле не собирался темнить и отнекиваться, как человек, осознающий свою правоту.

— Матюха, бросай эту идею, с продбазой. Весь район и область на взводе, начеку.

Ворона то ли улыбнулся, то ли оскалился:

— Никол, чем напугать хочешь? Вертухаи на стреме? Да я, друг мой, за решеткой с двенадцати годков, без суда, без следствия. Все видел, все пережил – и еще жив. Я голодал всухую, чтобы меня осудили – и добился своего! Трижды бежал. Не, с моей платформы меня не спихнешь.

— Какой платформы?

— А такой. Каждый на своем месте – борись за справедливость. То, что награблено, надо отобрать и вернуть народу.

— По-твоему, воровать, чтобы раздать бедным – это правильно?

— Да, если нет другого выхода. Я никого не заставляю себе верить, сам много несправедливости видел, не могу терпеть. Не могу и не стану.

— Пропадешь. Сядешь.

— Не, больше не сяду. Чем мучиться три года, лучше раз один рискнуть – или смерть, или свобода, что-нибудь, одно из двух. Слыхал такое? – И спросил, как бы мимоходом: – Или ты сдать меня хочешь?

— Ни за что, – твердо отозвался Николай, – и раньше не сдал бы, а теперь тем более. Жизнь твоя, сам решай.

— И на том спасибо, – хмыкнул кореш.

Инвентаризация, как и следовало ожидать, прошла без претензий и казусов. После отбытия высокой комиссии ящики таинственным образом снова материализовались в кладовке, а пироги – на прилавке.

* * *

Сергей снова корпел над очередным, по всему видать, последним рапортом по делу Ревякина. И сообщать-то было нечего – не был, не состоял, не имел, не замечен, не выявлено, – и перо шло со скрипом, брызгая и сопротивляясь. Вот сейчас он закончит беспомощную свою мазню, поставит точку – и все, руки формально чисты, сделал все, что мог, дальше сами… а все ли сделал-то?

— Ты долго пыхтеть будешь над одной бумажкой? – недовольно поинтересовался Сорокин. – Давай, товарищи ждут.