Книга Золотое пепелище, страница 67 – Валерий Шарапов

— Так я тоже пойду?

— Конечно, – как бы очнулся Дементьев, – давайте пропуск. – И, ставя на нем подпись, мимоходом уточнил: – Так что, четырнадцатого можно ожидать?

— Конечно, – кривовато усмехнулся Волков, – сам Пал Палыч обещал, вы же слышали.

На следующий день в кабинете Филатова царило пристойное, по-мужски сдержанное ликование.

Итоги операции, проведенной у платформы Крюково, поражали. В изъятой конской упряжи, на узде, на налобном ремне, скрытом под челкой боевого, видавшего виды коня, и внутри хомута, между слоями дубленой кожи, были заботливо припрятаны не только бриллианты, но и изумруды, и рубины, причем, как заверили немедленно освободившиеся от прочих дел эксперты, самой тонкой огранки.

Генка, до крайности удовлетворенный результатами операции, рассказывал, поглощая компот:

— Около полшестого утра были уже на месте, чтобы не успели податься на промысел ни в Москву, ни в Калинин. На шоссе остановились, потом через лесополосу, что твои партизаны.

— Скорей уж егеря, – улыбнулся Саша.

Генка сперва не сообразил, потом хохотнул:

— Ну так пусть. В общем, две группы пошли – мы к оседлым, вторая фаланга-манипула в лес подалась, ну там уже не знаю, что было. Мы когда на двор к ним завалились – мама моя, что началось! Они во дворе все были – все чуть ли не в исподнем, босые. У меня в свитере зуб на зуб не попадает, а они прохлажда-а-а-аются. Тьфу, пропасть, снова груша попалась.

— Дались тебе эти груши.

— А если поганые? В общем, сразу они не опомнились, потом как разом завизжали, что твои сирены – ну, понимаешь, чтобы с толку сбить, прикрыть отступление – они ж не сообразили, что весь квартал оцеплен. Мне младенцем по мордасам прилетело…

— То есть?

— Так это хохмочка у них такая. Детки у них закаленные, бывалые, вот мамашки и лупят ими, как булавами.

— А ты что же?

— Ну что-что. Поймал, не плачь. И, знаешь ли, специально, что ли, такого выбрали: белобрысенький, глазки-васильки, ну херувим.

— Подтибрили откуда-то?

— Разберутся, – пообещал Генка равнодушно, – не наше дело. А вот с камушками – праздник, Саша! Майский день, именины сердца! А уж сколько пакетов с дурью из подушек-перин выпотрошили, сколько денег на брезентик покидали – пачками, веришь? О, я доллары видел!

— Да пес с ними. Что с камнями-то?

— И с камнями нормально все; честно сказать, впервые такого благодушного цыгана видел, главного. Все тотчас сообразил, эдак бровью повел – тотчас тишина гробовая, полез в секретер и ну квитанциями размахивать да втолковывать, у какого шорника, да в какой артели, да за сколько приобретено. Убедителен, мерзавец.

Генка хмыкнул, потом, понизив голос, продолжил:

— Без протокола, сволочь, начал пенять: что ж, ромалэ, своих же потрошишь, пятое-десятое, все равно ж самое ценное не найдешь ни в жизнь. Я возьми пошути: что, на Яшку надеешься? А тот аж дернулся, буркалы вылупил, дрянь какую-то изо рта извергает. Потом заявляет так ехидно: самое ценное при Яше и осталось, не добраться вам. Спрашиваю: сожрал, что ль?

— Неужто проглотил? – переспросил Саша, ощущая первобытную жуть.

— По всему судя… – начал было Гоманов, но тотчас смолк, спросил:

— Ты что?

— Умер Шаркози. Скончался на операционном столе, от аппендицита.

Генка дернулся, глаза выкатив, но, как и положено умному человеку, переспрашивать не стал, а сам постиг суть вещей. Ели дальше молча, говорить не хотелось. Таким могильным холодом повеяло, что того и гляди изо рта пар пойдет.