Книга Свинцовая воля, страница 79 – Валерий Шарапов

Голос у Семенова дрогнул, он звучно проглотил слюну и поднял голову, задумчиво уставился в окно, по железному карнизу которого важно ходила белая голубка, трогательно воркуя и с любопытством заглядывая в комнату. Темные бусинки ее глаз вдруг показались ему осмысленными, словно птица понимала все то, что он только что прочитал. От столь неожиданного открытия у Леонтия невольно пробежал по спине холодок.

— Десять дней просуществовал концлагерь на болоте, – как будто издалека донесся до него глуховатый голос Сиротина, – а столько смертей.

От его голоса голубка встрепенулась, но не улетела, а вновь принялась ходить по карнизу, стуча коготками по железу, прожигая огненным взглядом находившихся в комнате людей.

— Туда фашисты специально свозили больных сыпным тифом и другими болезнями. Людей заражали с расчетом, что после инфекция перекинется на наступающие части Красной Армии. Держали под открытым небом без воды и пищи. За короткое время существования с десятого по девятнадцатое марта по приказу командования 9-й армии вермахта на небольшие площади в болотистой местности было согнано около пятидесяти тысяч гражданского населения – жителей Гомельской, Могилевской, Полесской областей Белоруссии, а также Смоленской и Орловской областей России.

Сиротин шагнул к столу, уперся узкими ладонями в его поверхность, словно контуженный, часто дергая головой от волнения, жестко приказал:

— Там еще имеется статья о детях, которых освободили в Озаричах в марте 1944 года. Прочитай.

Семенов с усилием отвел свой пристальный взгляд от голубки, нашел глазами статью и, с трудом сглотнув вдруг пересохшим горлом, хрипло прочитал:

— «… Девочке Нине два года. Она сидит босиком на снегу в одном платье. Голова обмотана тряпкой. У ребенка почернели ножки от холода и истощения. Она не может даже плакать. Боец взял на руки умирающего ребенка. Он расстегнул шинель, фуфайку и прижал ее к своему телу. Нина не плакала, но плакал боец…»

— Все! – с болью в голосе воскликнул Семенов и резко поднялся, спугнув голубку, которая тотчас улетела, испугавшись прямо нечеловеческого горестного стона. – Больше не могу читать, и ты меня лучше не заставляй. – Он поспешно собрал бумаги в папку, захлопнул и отодвинул ее на середину стола. – Это невыносимо.

— Невыносимо, – согласился Сиротин и его жесткие губы дрогнули, обнажая, будто в волчьем оскале, неровную подковку передних зубов, зло процедил: – Только ты не дочитал до того места, где сказано о том, что подавляющее большинство охраны этого концлагеря составляло отребье, набранное из местных. Эти полицаи и предатели в жестокости и изуверстве стремились превзойти собственных немецких хозяев, с большим удовольствием передоверявших им самые кровавые и грязные дела. Особенно «отметились» на этом поприще представители украинских националистических организаций. Я вот чего подумал: а не может случиться так, что кто-то из бывших палачей убирает свидетелей? Что на это скажешь, Семенов?

— Что ж он их специально, что ль, разыскивает по всему городу? – чуть помолчав, с сомнением переспросил Леонтий. – Как-то это не вполне соответствует твоей версии. Сорокалетняя Валентина Шишло, которую забили чугунной урной в кинотеатре «Заря», а потом проткнули горло острым предметом, приехала в город из деревни к подруге на пару дней, отлучилась в туалет – и вот, пожалуйста. А семидесятилетний Михаил Синькевич вообще был проездом через Ярославль, хотел приобрести сапоги на рынке, да там и расстался со своей головой. Разница в убийстве всех троих по времени несколько дней, а то и недель. Что-то не сходится.