Книга Свинцовая воля, страница 65 – Валерий Шарапов

— Я подумаю над твоим советом, – вполне серьезно ответил Илья, справедливо рассудив, что такая дружба ему совсем не помешает, как человеку, внедряющемуся в преступное сообщество.

— А тут и думать нечего, – ухмыльнулся Веретено, возомнив о себе неизвестно что. – Не прогадай.

Он на ходу вынул их кармана пиджака пачку «Беломора». Красуясь перед Ильей, умелым приемчиком, должно быть, чтобы поразить его своей ловкостью, выбил выпуклым ногтем большого пальца одну папиросу; на лету поймал мундштук зубами, закурил. Пока он рисовался, из-за двухэтажного с отвалившейся штукатуркой дома, когда-то давно выкрашенного ядовито-желтой краской, которая и сейчас не потускнела, выехал трамвай восьмого маршрута, погромыхивая колесными парами на стыках рельсов.

— Черт! – выругался Веретено, торопливо сделал несколько затяжек, и щелчком выкинул недокуренную папиросу. – Айда!

Они прибавили шаг, а потом и вовсе перешли на бег, как будто соревновались между собой на скорость. Трамвай, не останавливаясь, проехал мимо, словно в насмешку, пронзительно прозвенев дребезжащим звонком, и им пришлось запрыгивать в него на ходу.

— Жить надоело? – через весь салон язвительно поинтересовалась знакомая Леонтия Семенова кондукторша, которая работала и в этот день. Широко расставив ноги в ботах, чтобы не упасть от неровного движения трамвая, она решительно направилась в их сторону. – Раз уж целы остались, – громко оповестила женщина, – попрошу оплатить проезд!

— Ты че, дура, – привычно осклабился Веретено, донельзя злой оттого, что пришлось выкинуть почти целую папиросу, – рамсы попутала?

— Я нахожусь при исполнении и попрошу меня не оскорблять, – грозно проговорила кондукторша, и с настойчивой маниакальностью протянула раскрытую ладонь. – Озолоти тете ручку… раз ты такой умный.

— Ну ты и упертая, – удивился Веретено, никак не ожидавший, что женщина окажется настолько верна своей профессии. Видя, что она не собирается идти у него на поводу и протянутую ладонь не убирает, урка злобно сверкнул на нее глазами, зловеще пробормотал: – Цыц, курица, а не то… – не договорив, Веретено резко сунул руку во внутренний карман, где у него находился выкидной нож, устрашающе процедил: – Чичас так распишу твою физиономию лезвием, что родная мать не узнает.

Кондукторша испуганно отшатнулась, вытаращила от страха глаза. Неизвестно, как бы она повела себя дальше, если бы в это время трамвай не остановился у центрального рынка.

— Разрешите откланяться? – с иезуитской ухмылкой произнес Веретено и, сорвав с головы кепку, махнул ею.

Женщина, не ожидавшая от бандита столь любезного жеста, шарахнулась в сторону так, что едва сумела устоять на ногах. Веретено скабрезно захохотал и не спеша сошел на асфальт. Намеренно остановившись против дверей, не давая войти новым пассажирам, он запрокинул лицо, с прищуром глядя на солнце, мирно источавшее живительные лучи на грешную землю.

— Благодать.

Илья, волнуясь, вытащил из кармана галифе бумажный рубль; сгорая от стыда, неловко сунул его в потную от испытанного страха руку кондукторши.

— Возьмите… за билеты. За двоих… Извините… – просительным тоном пробормотал он. – Сдачи не надо… До свидания.

Взглянув на него полными слез глазами, кондукторша лихорадочно отсчитала сдачу мелочью, суетливыми движениями оторвала билет и все это поспешно выкинула в уже закрывающуюся дверь, успев хрипло выкрикнуть: