Книга Свинцовая воля, страница 61 – Валерий Шарапов

Илья как-то неопределенно пожал плечами, как будто и сам был несказанно удивлен своим поступком. Он поднялся с чурбака, положив на свое место недоделанную модель самолета, задумчиво почесал обросший русыми волосами затылок, ощущая подушечками пальцев бугристый шрам от удара кастетом, совершенным этим недоумком Лиходеем, и неожиданно для Норы выпалил, желая посмотреть на ее реакцию:

— А черт его знает! Если честно.

— Так не бывает, – разочарованно протянула девушка. – Причина всегда имеется. Я бы, например, так не смогла… По мне пускай хоть десяток, хоть сотня человек погибнет… – внезапно забормотала она, как ненормальная, полыхая на Илью глазами, полными отчаяния и скорби: нижнее веко у нее нервно подергивалось, словно от тика, длинные пальцы мелко дрожали, да и сама вдруг от охватившего ее непонятного возбуждения стала заметно дергать головой, грудь от участившегося дыхания высоко вздымалась, тело ходило ходуном, – мне ни на столечко не жалко. – Она на мизинце отмерила ногтем большого пальца крошечный кусочек, наглядно показывая, насколько ей не жалко всех этих проклятых людишек.

«Чего это она вдруг так разошлась, что не может себя контролировать? – с недоумением подумал Илья, одновременно с опаской и жалостью наблюдая за ее сумбурными жестами. – Ишь как колошматит».

— Мне моя жизнь дороже, – продолжала исповедоваться Ноябрина, находясь словно в горячечном бреду. – А то что ж получается? Я, значит, умру, а эти ушлепки все так же будут радоваться жизни? Видеть новые рассветы и закаты, рожать своих недоносков и так до старости. Неправильно это! – воскликнула она трагическим голосом. – Не бывать этому! Умри ты сегодня, а я завтра!

«Оно и неудивительно, – невесело хмыкнул про себя Илья. – С кем поведешься, от того и наберешься. Старо как мир».

Глядя, что она расходится все больше и больше и может своим неадекватным поведением напугать мальчишку, который должен вот-вот вернуться, Илья грубо посоветовал:

— Ты это… обороты сбавь… Ты все же девушка, – последние слова он сказал уже более мягким голосом, не желая дальше выслушивать ее ахинею, – к тому же очень красивая.

Ноябрина, по всему видно, не ожидала от парня подобной реакции, потому что на полуслове запнулась, смешалась, гордо вскинула голову, как норовистый конь, раздувая ноздри и глядя на него расширенными глазами, которые постепенно приобретали осмысленное выражение. Потом как-то быстро поникла, повернулась и опустошенная пошла в дом, слегка покачиваясь на ослабевших от пережитого волнения худых ногах, забыв про рыбу, очищенную, но еще не потрошенную.

— Просто мне по-человечески стало его жалко! – крикнул вслед Илья Журавлев, чтобы поставить в произошедшем между ними, очевидно, для нее очень важном разговоре, жирную точку, стараясь быть перед девушкой хоть в этом откровенным. – По-другому я поступить не мог!

Она, не оглядываясь, отмахнулась от него рукой, вошла в дом и плотно притворила за собой дверь.

«Обиделась, – подумал Илья. – Ну и бог с ней. Тоже мне… барыня.

Из сарая с радостным криком «Ура-а!» выскочил Шкет, размахивая над головой ржавой консервной банкой. Он вихрем пересек двор. От стремительного бега на спине у него пузырем надулась голубая выцветшая рубаха.

— Братуха, – заорал он, подбегая со счастливым лицом, – вот она, родненькая!