Книга Свинцовая воля, страница 119 – Валерий Шарапов

— Знаешь, Илья, – криво улыбаясь какой-то звериной улыбкой, с пугающей душевностью негромко заговорила Нора, – а ведь я тебя по-настоящему полюбила. Думала, на черта мне этот дурной Ливер, брошу его к чертям собачьим, и убежим мы с тобой куда-нибудь далеко-далеко, где о нашей прежней жизни никто и никогда не узнает, и заживем душа в душу, деток нарожаем. Я-то думала, ты и правда парень деревенский, необтесанный… А ты вон, оказывается, какой… герой. А знаешь, Илюша, как опасна отвергнутая женщина? Сильно же ты меня оскорбил, когда прошлый раз отказался со мной переспать. А я ведь не из тех, кто прощает…

Последнюю фразу она произнесла, как показалось Илье, со скрытым смыслом. Он хотел было спросить ее про серьги, но сбитый с толку ее словами, предусмотрительно промолчал, разумея про себя так: мол, пока девушка говорит искренне, как будто она находится в церкви на исповеди, лучше ее не трогать, и тогда она сама расскажет обо всем, что знает и что ее беспокоит. И он в своих предположениях не ошибся.

— Ты, думаешь, что банду разгромил? Крепко же ты тогда ошибаешься. Никакая это была не банда, а самая настоящая шпана… Только с оружием. Из них ведь по-настоящему никто и не сидел в тюрьме. Разве трое-четверо… самых оголтелых. Да и Ливер… так себе главарь. Это по моему наущению он руководил ими. Я как поняла, что он втюрился в меня по уши и на все пойдет, лишь бы я ему давала… так я сразу смекнула, что мне сильно повезло с этим придурком. Я его вот где держала. – Девушка показала парню крепко сжатый кулак с побелевшими острыми костяшками. – Он даже ради меня одному мужику голову срубил топором, – вдруг проговорилась она. – И вместе с Косьмой в туалет его обезглавленное тело сбросил. – Во как любил! И ты бойся меня. Мне же ничего не стоит тебя пристрелить. Видел, как я Лиходея жизни лишила? А он небось тоже хотел жить. Не-на-ви-жу, – по слогам процедила она. – Всех ненавижу! Но ты не думай, – неожиданно спохватилась она, – раньше я такой не была. Концлагерь меня сломал. Должно быть, слышал, что был такой лагерь, Озаричи назывался. Я когда поняла, что заживо сгнию там, то у меня такая животная страсть к жизни появилась, что я была готова пойти на все, лишь бы самой выжить в том аду. И тогда я согласилась пойти к немцам на службу. Стала старшей надзирательницей. Скольких людей я собственными руками перестреляла… у тебя баб за всю твою жизнь меньше было. Визг, крики, шум… и тогда мы приноровились во время расстрела крутить на патефоне пластинку «Катюша». А ты думал, почему я ее теперь слышать не могу? Вот поэтому. А что ж ты не спрашиваешь, за что же я тех двух женщин убила? – немного помолчав, спросила она. – А за то, что они меня узнали… Я-то думала, что после того, как Красная армия всех узников освободила из концлагеря, жизнь у меня другая будет… Потому что я вовремя сбежала из Озаричей. А оно вон как нескладно все сложилось… Догнало меня эхо войны. Ух и в сладость же я поиздевалась над ними… да еще над тем мужиком… И вот гляжу я сейчас на тебя, Илюша, – «ш» она выговорила как-то зловеще, прошипев прямо по-змеиному, – и понимаю, что убью я сейчас тебя без всякой жалости… А все потому, что отверг ты меня как женщину, самую обыкновенную женщину, даже не зная, что я настоящий палач. Вот это мне и очень обидно.