Книга Гром над пионерским лагерем, страница 88 – Валерий Шарапов

— Сделаю, Виктор Робертович, — сглотнув, пообещал Пельмень, — я засветло еще схожу поработать, а то при керосинке неловко.

— Добро.

Уже за полночь в его комнату (отдельную, между прочим) ввалился довольный жизнью Анчутка. Пельмень валялся пластом на койке, а под плотным ватным матрасом скрипели иудины купюрки, полученные от Князя, и настоящие деньги, украденные у благодетеля Эйхе.

Анчутка ввалился по старой привычке, плюхнулся в ноги на ту же кровать, почитая все Андрюхино своим, а все свое — Андрюхиным. Друг сиял начищенным пятаком, благоухал одеколоном, и голубые гляделки сияли, как у кота, объевшегося сметаной. Моментально без слов все понял, с одобрением ткнул в бок.

— Ну и правильно все сделал! И даже не сомневайся.

— Отвали, — рыкнул Пельмень, отворачиваясь.

— А я от Светки только, — Анчутка потянулся с аппетитом, — все на мази! Мямлит что-то про деньги, но так-то согласилась. Вот только еще немного поднакоплю — и махнем с ней на юга, в Крым. Домик у моря сниму, с террасой. Буду по утрам кофе пить, а она ромашки поливать.

— Сгорит все к чертовой матери, — каркнул Андрюха.

— Почему?

— Потому что нечестно нажито.

— Айда с нами.

— Да пошел ты.

Яшка ни на полпальца не обиделся, только фыркнул и сообщил:

— Мне в командировку, кстати… Что Николаич сказал?

— Николаич сказал, что ты дурак, — наябедничал Пельмень, — и чтобы не совался.

Анчутка огорчился:

— Вот те раз. Чего так?

— А вот так. Акимов там рыскал, я еле ноги унес.

— Что, замели малину? — перепугался Анчутка.

— Успокойся. Но Князь сказал не соваться, с Сонькой передаст.

— С мелкой, что ли? Доверять такое дело…

— Да ей поболе твоего доверить можно. Все, отвали.

Помолчав, Яшка снова принялся тормошить приятеля:

— Пельмень, а Пельмень! Ну-у-у-у! Не кисни ты! Ты скажи лучше, на что тебе бабки-то? Тебе ж вроде как ничего, кроме работы, не надо?

Андрей сначала ответил, не оригинальничая:

— Да пошел ты. — Но потом все-таки не выдержал и поделился: — Есть мысль. В деревне у меня земелька должна была остаться, вот я бы там… дом построил, яблонь новых насадил, корову…

Он замолчал. Вспомнил ее, черно-белую, ласковую, как она плакала, когда фриц прикладом ее гнал из сарая, как стрелял, гогоча. Как корчились в огне яблони, еще дедом посаженные.

Анчутка одобрил, не понимая:

— Корова — это вообще дело хорошее.

— Черт вас всех подери. — Пельмень резко отвернулся к стене, уставился в стену, на которую ложился лунный свет, тонкий, яркий, как лезвие. И было тошно думать, что, даже если и будет когда-нибудь этот самый дом, будет в нем нечто позорное из-за тех денег, что сейчас под матрасом.

В этот вечер Колька Пожарский собрался сгонять порыбачить. Заварил манной кашки, и уже прям пальцы дрожали от предвкушения упругого дрожания бамбукового удилища, и перед глазами дрожал поплавок, который скользит у камышей, где любил стоять плотвиный косяк. А к вечеру — уха на костре, хлебушек с поджаренной корочкой, мирное небо над головой…

Не стало никакого мирного неба. Его заволокла, как тощая грозовая туча, нагрянувшая Светка.

— Коля. Маслов заболел.

— Твою ж… — сказал Колька, но вовремя спохватился и завершил ругань про себя.

Премилейший отпуск получается.

Теперь еще и рыбалки не будет, ибо Маслов изволили заболеть, значит, Пожарскому водить… то есть дежурить вне очереди. Не хотелось. Порядком поднадоели эти милые крошки. Но хотя бы Соньку перестали цеплять, так что теперь ночью можно спать спокойно, не опасаясь, что поутру придется детские кишки собирать по веткам.