Книга Гром над пионерским лагерем, страница 54 – Валерий Шарапов

— Керосин есть, — заметила Иванова. — Нужно слить с лампы.

Оля мрачно возразила:

— Еще и кожу сожжет, будет вся красная плюс желтые пятна.

— Если мылом? Щелочное есть, хозяйственное.

— Будет красная морда и синие фингалы, — со знанием дела заявил Букин, — как у батьки после получки.

И Соня с сочувствием предложила:

— Хлорочкой можно.

И так велико было отчаянье Ольги, что она спросила с надеждой:

— Что, поможет?

— Поможет, — заверила Сонька, — только фиолетовый цвет станет белым.

Отмывали ее, отмывали — и все равно так себе получилось. Пришлось надвинуть панамку и вести на обед в таком виде. Света вполголоса, но упрямо повторяла, что Сонька всегда была на виду, и Ольга слышала, как ребята шептались: «Годная вода была», «И я умывался, мыл руки», «И я, не было ничего». И гласу народа сочувственно вторила проклятая Сонька:

— Бывают такие несчастливые совпадения. Редко, но бывают.

Шелпакову отправили в деревню до конца каникул, а что устроила мама Ольге за закрытыми дверями — никто не знал. Гладкова вышла оттуда с трясущимися губами, втянутыми щеками, прямая, как швабра, и бледная, как та самая «хлорочка». Не заходя в лагерь, она промаршировала на Красную сосну — практически тем же манером, как и ее мама не так давно.

После бессонной ночи хотелось только одного: завести глаза и забыться до вечера. Но то ли нервы расшалились, то ли сердце, посаженное в лагере, принялось халтурно перегонять кровь — Андрею не спалось. Он лежал на диване, глядя в потолок, и каждый шорох за стеной отдавался в распухших мозгах.

Мерзавка Наталья отослала Соньку в какую-то богадельню для плебеев, причем с таким невинным выражением лица, с такими глазками милыми: «Андрей Николаевич, дорогой, столько работы, хлопот! Ребенок прям как беспризорный. А там и присмотр, и хорошее питание, свежий воздух, сколько угодно молока…»

И главное, так быстро она это провернула, что не успел даже с Сонькой переговорить, — просто приказала собираться и отвела за руку. А дочь отправилась, недооценил Андрей влияния мамы, очень, очень оно еще сильно.

Впрочем, он успел с таинственным видом взять у Сони обещание быть умницей и слушаться. Она потребовала уточнений:

— Кого?

Он улыбнулся:

— Ты знаешь кого, ведь верно?

Что ж, пусть небольшая, но и не призрачная победа. Как говорит враг рода человеческого: ты можешь быть хоть сто раз праведен, твои дети уже со мной. И ни черта она не изменит.

Наконец-то сон сморил, но только замелькали перед глазами, запрыгали разноцветные всполохи, принялись взрываться, отдаваясь в мозгу и затухая, — вот тут-то над головой загрохотало так, точно крыша падала.

Андрея подбросило с дивана, на лету он сцапал «вальтер», скользнул к двери, притаился. Несколько раз вздохнул, успокаиваясь, прислушался.

Так, снаружи шумно и людно, но шумят не опасно, менты бы так не грохотали. Подъехал грузовик, гремели разгружаемые листы жести, кто-то давал распоряжения, кто-то с молодецкой руганью лез на крышу. Вот прогрохотали по чердаку чужие сапоги, сквозь щели в дряхлой крыше обильно ссыпалась всякая дрянь.

«Нежирные мерзавцы, — смекнул Андрей, — топочут несильно, но этой дряхлоте много не надо, как бы не свалились на голову».

Тут, как по заказу, молодые лоси на чердаке принялись, дурачась, прыгать на досках, а те кряхтели и прогибались. Андрей на всякий случай подобрался ближе к шкафу, прикидывая, не уйти ли в «кабинет», пока не поздно. Но что-то в этих идиотах на чердаке было такое, что заставляло медлить.