Книга Записка самоубийцы, страница 62 – Валерий Шарапов

— Трудно поверить, что она не ленинградка, – заметила Оля, к удивлению Саньки, сконфуженно, – по ритму стихотворений…

— Я принесу вам книгу и несколько газетных вырезок, у меня есть, сами сможете убедиться.

С таким жаром говорил, что даже Оля улыбнулась:

— Бросьте вы, развоевались. Верю, не нужны мне ваши доказательства.

— А я вот настаиваю, – не унимался он.

И тотчас принялся читать на память странные, непонятные строчки о чем-то, что унеслось прозрачным дымом, истлело в глубине зеркал, а еще о каком-то безносом скрипаче. Видимо, читал очень хорошо, по крайней мере, с выражением. Правда, Санька решил, что речь идет о сифилитике, не сдержался и хрюкнул. Ольга, заметив его, опомнилась, прикрыла заискрившиеся глаза, а когда открыла, они уже были совершенно обычными, строгими.

— Привет, Санька. Чего тебе?

— «Служебное голубеводство» есть? – брякнул он.

— Это школьная библиотека, не Ленинка, – колко напомнила Оля. – На что попроще не согласишься? Хотя была где-то подшивка «Русского голубеводства» от девятисотого года. Пойдет?

— Не. Давай тогда свежий «Пионер».

Взяв журнал, плюхнулся рядом со Светкой, не удержался, ткнул в бок:

— Нюни подбери, распустила.

— Я люблю стихи, – шепотом огрызнулась сестрица, но все-таки отвела кошачий взгляд от Ромы и уткнулась в книгу.

Санька же, шуганув ее, сам исподтишка его рассматривал, пытаясь решить для себя, что это за человек.

Обычно ходил в старой, но аккуратно заштопанной тельняшке, которую именовал рябчиком, и клешах. Легкий, быстрый, руки-ноги как на шарнирах. Голова вечно бритая, физиономия удивительно живая, иной раз как скорчит гримасу, поведет бровями – так и разбирает на хохот, ну точь-в-точь Чарли Чаплин-младший. Не имея над собой начальства, в своей будке гаерствовал на свободе, поясняя, что серьезности вредны ему по состоянию организма. Клиентов у него всегда было много, и даже спеша на работу, редко кто из постоянных проскакивал мимо.

У Сахарова был талант работать на совесть и быстро. Тщательно смахивал с обуви пыль, заботливо ограждал ботинки по-особому вырезанными картонками, чтобы не испачкать одежду. Самому делу надраивания обуви отдавался целиком, руки так и мелькали, как у барабанщика. И такой блеск наводил – аж глаза резало. Даже крем изготавливал лично для любимых клиентов, чтобы точно подходил под цвет; что до щеток и бархоток, то у него их была целая батарея.

Окончив свой труд и получив сколько следует, он нередко провожал взглядом свое произведение искусства – ботинки или туфельки – с гордостью мастера, но тотчас принимался за следующий шедевр.

Таким он был в палатке. В библиотеке имел место совершенно иной Сахаров: серьезный, в новехонькой свежей рубашке и брюках, отглаженных до рези в стрелке. Щеки гладко выбриты, руки безукоризненно чистые.

Говорил он тоже по-другому, не как на работе. Уверенно, грамотно, без этой раздражающей вывернутости звуков, когда не поймешь, то ли «ы», то ли «и», «э» вместо «е», без всех этих «шё» и «шёб», без ядовитой мягкости говора при змеином шипении.

«Прям хамелеон. Что ж не повыпендриваться, если девчата смотрят. Но это его личное дело, а по всему видать, что не бич, не кот, не шпанюк… да что с того, что не без греха. Пусть, если с его помощью можно ларь для корма наполнить».