Книга Записка самоубийцы, страница 59 – Валерий Шарапов

Комсомольцы сгоряча ринулись за ним, не сообразив, что пешком за «цундапом» никак не поспеть.

— Черт! Уйдут! – взвизгнула Маринка.

— Бегом на выход! – скомандовал Лебедев, про себя на чем свет костеря Пельменя – сколько ж бензину оставил, умник!

Оказалось, что оставил в самый раз: «цундап», пролетев еще метров пятьсот, заглох, вор, спрыгнув, бросился в кусты, а там уже поджидал Пельмень. Анчутка, поскользнувшись на жидкой грязи, упал и отстал, и, пока поднимался, Андрей умчался далеко вперед.

Пельмень сгоряча кинулся на вора, тот встретил прямым, целя в челюсть. Андрей увернулся, но враг пнул его в живот. Пельмень рухнул, корчась, а вор перепрыгнул через него и скрылся между деревьями.

Пока девчата хлопотали, пытаясь выяснить, жив ли Андрюша, не отвалилось ли у него чего там внутри и не вызвать ли «скорую», Лебедев внешне переживал, что упустил сволочь, а внутренне недостойно ликовал, что останется с головой – ибо дядя его, мотогонщик, официально предупредил, что случись что с машиной, то племяннику башку за ненадобностью оторвет.

Тут из леска появилась процессия. Гордый Канунников, выпятив грудь, и чистильщик обуви Сахаров, держась поодаль, конвоировали мотоциклетного вора, потрепанного и ободранного. Один глаз у него заплыл, губы распухли, как подушки, рукав пиджака держался на соплях, а сам он злобно шепелявил:

— Ответите еще! Я на вас в суд! За рукоприкладство, за порчу имущества!

— Поговори тут, – Яшка легко, но обидно толкнул его коленом под зад. И солидным тоном обратился к Лебедеву: – Вот, привели, забирайте.

— Молодец, Канунников! – Марк протянул руку. – От души.

— Я ж не один. Если бы не Андрюха. Да! И вот еще Сахаров. Без него бы вообще ничего не получилось.

Лебедев глянул ему за спину:

— Где же он? Герой! Выйди, покажись людям.

Обувщик, смущенно улыбаясь, вступил в освещенный круг:

— Да и ничего особенного. Смотрю: мотоцикл тырят, людей бьют, я и ввязался. Чего ж смотреть?

— Если бы все так рассуждали, то, глядишь, и милицию можно было бы распустить, – рассмеялся Лебедев. – Давай руку.

И, пожав, пообещал:

— Мы тебе благодарность выдадим, хочешь? В рамочке.

— Если только в рамочке, – улыбнулся тот.

Поскольку Анька Мохова была настроена решить все вопросы безотлагательно, на дом к Сорокину поехали тотчас. Увы, там ждали разочарование и закрытая дверь. Пока ребята раскидывали умом, что делать и куда теперь бежать, послышались шаги: вниз по лестнице шли две девчонки.

— Вы к Николаю Николаевичу? – спросила та, что покрупнее, с одной косой, гнавшая вниз по лестнице ту, что помельче, с двумя косами. – Он в госпитале.

— Опять? – расстроенно спросил Колька.

— Снова, – сокрушенно, как взрослая, сказала девчонка. – Так что поезжайте на площадь Борьбы, как раз к приемным часам попадете. Привет от Лены Киселевой передайте.

Он пообещал.

До госпиталя было рукой подать, шесть остановок на трамвае, добрались быстро и без труда отыскали Сорокина: он на скамейке в больничном садике играл с каким-то дядькой в шахматы. Увидев Кольку и Аню, совершенно не удивился, так и сказал:

— Я тебя, Анюта, ждал. И тебя, тезка.

Согласившись на ничью, простился с дядькой и пригласил пройтись.

Больница была старая, дореволюционной постройки, ее окружал запущенный густой парк. Дорожки потрескались, кое-где уже вздувались кочки, верхушки некоторых, точь-в-точь как у вулканов, разрывались землей и зеленью. Зато на каждом расчищенном куске земли была разбита клумба или больничный огород. Вот и сейчас: несмотря на то, что до урожая еще пахать и пахать, уже вовсю состригали с клумб какую-то зелень, а с огорода дергали редис.